В погоне за камнем - Артём Март

— отрезал Горохов. Он сидел всё так же, на корточках, но я видел, как напряглись его плечи, как пальцы его играют на палочке, которой он шевелил почти остывшие угли. — Клещ, точно запомнил? Не показалось?

— Да не показалось! — Клещ вскочил, но тут же сел обратно, будто сил не было стоять. — Я ж не дурак, понимаю, что если б кто был, они б давно… Но я слышал, мужики! Честно слышал, товарищ лейтенант! А что, если мы тут сидим, а к нам какая вражина подбирается⁈

Кочубей, молчавший до этого, вдруг проговорил:

— Я за тем холмом тоже звуки слышал. Но свиста не было.

— Чего ж ты молчал? — Зайцев резко повернулся к нему.

— А чего говорить, товарищ лейтенант? — Кочубей пожал плечами. — Камни осыпаются, ветер… Может, показалось. А может, и нет. Ничего подозрительного.

Тишина повисла над костром. Слышно было только, как слабый ветер шуршит сухой травой где-то у дувала.

Зайцев вздохнул.

— До рассвета четыре часа, — сказал он. — Если бы кто был, давно бы напали. Клещ, пересидишь в лагере, я другого на пост поставлю.

— Товарищ лейтенант… — не унимался Клещ.

— Сказал же, другого поставлю, — отрезал Зайцев. Но голос его прозвучал неуверенно.

— Но вдруг… — сглотнул Клещ, осекся. Потом проговорил: — Я много историй слыхал, как духи наших на постах снимали, пока те спят. Подползут в ночи, и ну глотки резать! Потом на посту одни головы и находят!

— Успокойся ты, — хлопнул его по плечу Пихта, — историй страшных наслушался, что ли?

— Да ниче я не наслушался, мля! — Клещ дёрнулся, вывертывая плечо из-под пятерни Пихты, — говори ж! Странное что-то слыхал! Собственными ушами слыхал! Вот как вас!

Я молчал. Смотрел на бойцов. Клещ реально напуган. И его нервозность мало-помалу передается остальным. Это сразу видно: Штык, хоть и делает вид, что все это ерунда, а в темноту посматривает. Кочубей кажется расслабленным, но все равно будто бы прислушивается. Пытается выловить из шуршащей ночной темноты посторонние звуки. Даже Горохов, хоть и казался он совсем не вовлеченным, оставался чутким. Я видел, как напряжены его плечи. Замечал, как он оборачивается в темноту.

Я понимал и Зайцева. Поднимать людей, вести их в ночь, в сухостой — рискованно. И глупо, если окажется ложная тревога. Но и сидеть, ждать, когда паника разъест бойцов похлеще любой заразы, — тоже не выход.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. Голос мой прозвучал ровно, спокойно. — Разрешите вас на два слова.

Замбой поджал губы. Кивнул. Мы отошли.

— Нервничают, — сказал я.

— Вижу. Устали. После боя вымотались. Еще и поспать тут толком не выйдет.

Я глянул на Клеща. Тот вздрогнул, когда ветер снова пошевелил сухой бурьян где-то за его спиной. Обернулся, словно ужаленный. Уставился в темноту.

— Иванченко вообще, — проговорил Зайцев, — еще чуть-чуть и начнет в темноту палить.

Замбой поднес папиросу к лицу, дунул в нее, вложил в губы. Потом закурил.

— Но и бойцов отправлять туда запросто так — дурная затея. Может быть рискованно.

— Как справедливо заметил Горохов, — сказал я, — у страха глаза велики.

Зайцев помолчал. Затянулся. Разгоревшийся уголек его сигареты подсветил ему нижнюю часть лица. Замбой выдохнул вонючий дым.

— Предлагаешь проверить? Так?

— Так, — кивнул я. — Возьму двух бойцов и ночной прицел. Сходим быстро: туда и обратно. Так лучше будет, чем группа всю оставшуюся ночь станет на ушах стоять. А завтра — трудный день будет.

Зайцев вздохнул. Покивал.

— Ну добро. Бери Горохова и Клеща. Пускай сам убедится, что ничего там, в темноте, нету. А ночник, да, прихвати. Так, на всякий случай.

Ничего не сказав замбою, я только кивнул и пошел к бойцам.

Сухостой начался сразу за грядой камней — редкие, искорёженные кусты, высохшая трава по пояс. В темноте они казались сгорбленными фигурами, застывшими в каком-то ожидании. Клещ дышал в спину тяжело, с хрипом, и я чувствовал, как он напряжён.

Мы не стали идти в кущи, чтобы не шуметь. Я приказал залечь перед ними, на пригорке. Отсюда до поста было недалеко, метров пятьдесят. Мы даже видели силуэт БТР, подсвеченный холодным, слабым светом звездного неба.

— Горохов, ночник приготовил? — спросил я.

Горохов кивнул. Показал мне громоздкий ночной прицел 1ПН58. Крупный, своей формой отдаленно напоминающий причудливый футуристичный пистолет, он использовался нами редко. Пусть темноту он просматривал неплохо, например в лунную ночь можно было рассмотреть цель на расстоянии метров триста, но габариты брали своё. И без того тяжелый прибор, прикрепленный на АК, делал автомат практически неподъемной бандурой, мало полезной в активном стрелковом бою. Даже ночном. Однако как отдельный прибор ночного видения использовать его было можно. Вот и решили, что используем.

— И что… Теперь?.. — тихо проговорил Клещ.

— А теперь будем ждать, — ответил я.

И мы ждали. Прошло минут десять. Потом еще пять.

— Ты, мож, сегодня на солнце перегрелся? — спросил наконец Горохов, которому явно начал докучать холод, исходивший от успевшей остыть земли, — или, мож, ночью голову переморозил? Вот и чудится тебе всякое.

— Да ты че, Дим? — обиделся Клещ, затаившийся по левое плечо от Горохова, — я тебе зуб даю, что слыхал! Свистел кто-то! Человек-то был!

Он задумался. Помолчал немного в ночной тишине. Потом добавил:

— Мож, ушел?

— Мозги у тебя ушли, — проворчал Горохов, да так строго, что Клещ втянул голову в плечи. Потом Горохов придвинулся немного ближе ко мне. Шепнул: — Мож, пошли? А, прапор? Хватит тут жопы морозить. Все…

— Тихо, — перебил его я.

Горохов осекся. Затих. Но затих не только он, мы с Клещом тоже. Все потому, что где-то в бурьяне раздался низковатый, размеренный троекратный свист.

Глава 22

— Слышали⁈ — зашипел Клещ, перейдя на сдавленный шёпот. — Слышали⁈ Вот он, снова! Я же говорил!

Горохов тяжело вздохнул. На него я не смотрел, но мне показалось, будто я буквально кожей почувствовал, как старший сержант закатил глаза.

— И ты ради этого всех перебудил, Клещ? — проговорил он вполголоса, но с явной насмешкой и раздражением. — Ради этого мы сейчас жопы на холодной земле морозим?

— В каком смысле? — Клещ непонимающе уставился на него, хотя в темноте вряд ли мог разглядеть лицо.