Министр товарища Сталина. Генеральный – перевоплощение - Ал Коруд

парторганизации решаются не всеми коммунистами, а лишь узким кругом соратников Попова. Собственно, все так и было. Управление Москвой ничем, кроме масштабов, не отличалось от управления страной. Попов возражал, напоминая, что Макаров — давно отошедший от столичных дел человек, уехавший на Украину с Хрущевым, но это уже не имело значения. Информация о недовольстве московских коммунистов своим руководителем легла на стол Сталина.

После этого в ЦК и правительство пошел поток «писем трудящихся», обвиняющих Попова во всех смертных грехах, включая планы захвата власти в стране, подобно тем, в подготовке которых обвинялись арестованные к тому времени «ленинградцы». Несмотря на то что одно из обвинительных писем оказалось анонимным, а обвинения — бездоказательными, Сталин приказал создать комиссию по проверке деятельности Попова. А затем Политбюро приняло решение об освобождении его от всех постов, включая должность секретаря ЦК ВКП(б), которую тот получил, когда еще был в милости у вождя.

Как водится, за этим последовало покаяние Попова на пленуме московского обкома и горкома. Он признал, что зажимал критику, пытался руководить министерствами, бывал груб с министрами и занимался хозяйством в ущерб идеологическим и партийным вопросам. Хотя стоит признать: борясь с министрами, он злоупотреблял партийной властью не в личных, а исключительно в столичных целях.

Снятого с работы Попова вскоре включили в круг его бывших злейших врагов — министров, поставив во главе Министерства городского строительства СССР. Однако вскоре министерство расформировали, и в 1951 году Попова назначили директором авиационного завода в Куйбышеве. Казалось бы, его карьеру можно было считать завершенной, но в 1953 году после смерти Сталина Хрущев вызвал его в Москву. Во время встречи Хрущев, как вспоминал Попов, неожиданно предложил ему поехать послом в Польшу, хотя весь предыдущий опыт работы Попова доказывал, что он и дипломатия практически несовместимы. Можно предположить, что, отправляя Попова на заведомый провал, «дорогой Никита Сергеевич» хотел устранить потенциального конкурента и убрать с политической сцены человека, видимо, больше всех осведомленного о личном участии Хрущева в репрессиях.

Вот оно слабое место у дорогого Никиты Сергеевича, что имело для нашей страны страшные последствия.

Попова позвали по совершенно другому поводу в мой любимый «Арагви». И поэтому, когда за стол в закрытом кабинете присел я, пусть и в гражданском костюме, то первый секретарь невольно дернулся. Уж не знаю, что он в этот момент подумал. Я же выбрал это место неслучайно. Тут нас никто не подслушает. Весь август мои надежные люди проверяли здание и персонал. Обнаружили-таки одну «крысу», вывезли в лес, там же и закопали. Для чекистов был необычен подобный исход дела, но я настоял. Все эти официальные наезды и люди в форме пусть и надежно, но нам ни к чему. Потому что люди Берия могли отследить. А тут вышел человек из дома, хлопнул дверцей случайный фургон и концов не найти никогда.

Эх, Лаврентий Палыч, приглядываете вы за мной. Потому стараюсь с самыми важными лицами встречаться здесь или на конспиративных квартирах. Или на даче. Там отдых, разговоры с богемной публикой, в нее можно запросто нужного мне человечка внедрить, чтобы отслеживал излишне болтливых. Да и Honey trap никто не отменял. Одна из любимых нашими спецслужбами ловушек. Ну как это не было секса в СССР? Ведь кто-то должен был проверять профессионализм будущих агентесс?

— Георгий Михайлович, посидите со мной? Сейчас мяса принесут и вина хорошего.

На улице хоть и сентябрь, но на редкость тепло, душновато. Попов нервно ослабляет галстук.

— Посидим, чего нет. Чем обязан, Виктор Семенович?

Я спокойно жду, когда нам расставят блюда и нальют грузинского молодого вина в бокалы.

— Будем, Георгий Михайлович. Вы закусывайте. Разговор у нас будет продолжительным.

Попов недоверчиво поглядывает в мою сторону, но выпивает и отрезает кусок запеченной говядины, потом пробует острые баклажаны.

— Вкусно тут готовят.

— Поэтому сюда и захаживаю. Мужчина должен есть мясо, зелень, любить женщин.

— Эк вы…

— И также иметь врагов.

Вот тут Попов показал характер. Как у него глаза блеснули. И зачем Сталин снял такого толкового руководителя? Заменил этим хмырем Хрущевым? Кто-то ему точно напел. Маленков или Берия. Или оба сразу.

— Вы на что намекаете, Виктор Семенович.

— Все на того же, кто на вас зуб имеет. Пусть сейчас он и далече.

Все-таки на такие посты дураков не ставят. Догадался быстро.

— И что Никите от меня нужно?

— Ваш пост.

Снова секретарь Московского горкома хмурится и недоверчиво меня разглядывает.

— Вам что с того?

Я беру плетеную бутыль и наливаю обоим.

— Давай на ты. Мы серьезные люди, и я искренне тебя, Георгий Михайлович, уважаю. Знаю, как ты в войну работал, и твои старания в столице вижу ежедневно.

— Хорошо, можно и на ты. Но тут ведь совсем другое. А, Виктор Семенович?

Поднимаю приветственно бокал, осушаю его и закусываю.

— Ты прав. Людей чаще всего сближают не общие друзья, а общие враги.

А вот тут удивил. Такая гамма чувств в его взгляде разом прорезалась.

— Ну… даже не знаю, что и ответить.

— Не доверяешь чекистам? Так я вроде не во всем из них. Контрразведчиком войну прошел и занят на данный момент совсем иными делами. И в политику бы никогда не полез, если бы не некоторые сигналы.

Думает и отвечает откровенно.

— Не доверяю.

— Честный ответ, хороший ответ. Понимаю. Потому не с пустыми руками к тебе, — передаю через стол папку. — Читай здесь, отдать, извини, не могу. Думаю, после ознакомления с этими бумагами, ты отнесешься к моему визиту иначе.

Чем больше вчитывался в документы Попов, тем чаще он осушал бокал. Еще бы, там не только про репрессии. Связь с тайными троцкистами, о коих мне Никитушка перед смертью поведал. И кто из них, возможно, работал с английской разведкой. Как ее боялся наш вождь и сколько людей угробил одним подозрением. Попов понимает горючесть материала и говорит с некоторой хрипотцой.

— Так эта сволочь Никита…

— Георгий Михайлович, пожалуйста, не употребляй нигде всуе его имени. И не забывай, если я не отдал эту папку, — глазами показываю наверх, — то на это есть причины. Главная, доказательств еще недостаточно.

После затянувшегося молчания, глядя исподлобья, Попов потребовал:

— Мне тогда зачем показал? Замазать хочешь?

Я примирительно вытянул вперед ладони:

— В таком случае мы бы разговаривали в другом месте. У меня иной резон.

— Какой?

Больше доверительности во