Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

по перине, которая еще хранила отпечаток ее тела. За окнами ярко светило солнце. Птицы, чье пение наполняло воздух весной, теперь умолкли: учили птенцов летать. Нежная зеленая листва потемнела и стала гуще. Лето достигло середины. Кряхтя, Маати встал и пошел умываться.

С тех пор как разношерстное войско ушло на восток, город лишился покоя. Пропажи Размягченного Камня хватило, чтобы двор и торговые Дома заметались, как мыши перед потопом. А уж когда пошли слухи об исчезновении второго андата и нашествии гальтов, событие, которое раньше представлялось концом света, стало казаться простой неурядицей. На несколько дней город будто парализовало. Не от страха. Просто никто не знал, что полагается делать. На этот случай у жителей не было припасено ни одной церемонии или обряда. Однако мало-помалу, внизу, в торговых Домах, наверху, где Киян устроила пир, а затем повсюду сразу закипела работа. Частенько люди не могли договориться и принимались за одно и то же, но все же действовали решительно и шаг за шагом продвигались к цели. Маати старался ничуть не меньше остальных.

Однако сегодня он оставил без внимания стопки книг и развернутые свитки, которые так и просились, чтобы их кто-нибудь переписал. Вместо этого он направился по широкой, залитой солнцем дорожке в сторону дворцов. Рабы в эти дни пели редко. На посыпанных каменной крошкой тропинках появились проплешины – некому было разровнять гравий. Придворные, которых он встречал, шествовали уже не так величаво, как раньше. Они были похожи на уцелевшие после урагана цветы, чьи лепестки растрепал безжалостный ветер.

Дорожка свернула в рощу стриженых дубов, отделявшую дворцы от дома поэта. Среди деревьев попадались по-настоящему древние. С тех пор как их робкие росточки поднялись на поверхность, раздвинув комья земли, прошло немало поколений; могучие стволы много раз видели, как борьбу венчает победа, а на смену ей приходит поражение. Кругом пахло дубовой листвой и мхом, который покрывал толстую кору. Над головой Маати птицы хлопали крыльями, перелетая с ветки на ветку, белка сердитым стрекотом обругала его, когда он проходил мимо. Зимой, когда деревья стояли голые, с крыльца поэта открывался вид на дворцы. Сейчас, в разгар лета, они прятались от глаз так надежно, как будто это был не Мати, а совсем другой город. Дверь была открыта, и Маати вошел, даже не постучав.

В комнатах у Семая царил такой же беспорядок, как и у него. Книги, свитки, рукописи, рисунки валялись как попало, без разбора авторов, эпох и способов пленения. Сам поэт сидел на полу, скрестив ноги. В руках он держал раскрытую книгу. Коричневая мантия на нем обвисла. Маати подумал, что выглядит он, точно ученик, ломающий голову над сложным переводом. Семай заметил тень, поднял голову и устало улыбнулся.

– Ты ел? – спросил Маати.

– Да. Хлеб и сыр. – Семай кивнул в угол комнаты. – Там еще осталось, угощайтесь.

Маати даже не подозревал, насколько голоден, пока не отломил кусочек сладкого, ароматного хлеба. Он помнил, что ужинал вчера, но не помнил, что именно ел и когда. Маати придвинул к себе мелкую глиняную чашу с соленым изюмом. Вкус был приятный – пряный, напоминающий вино. Маати зачерпнул горсть ягод и сел на стул рядом с поэтом, глядя на плоды их совместной работы.

– Что думаете? – спросил Семай.

– Я нашел больше, чем ожидал. У Ваутая в «Четвертом рассуждении» есть глава, которая многое проясняет. Если бы мы собрали все обрывки из всех книг, хроник и свитков, возможно, этого хватило бы для нового пленения.

Семай со вздохом закрыл книгу.

– Я пришел почти к такому же выводу, – согласился он и поднял глаза на Маати. – Как считаете, сколько времени уйдет, чтобы превратить все эти клочки в связный текст?

– В самостоятельную работу? Скорее всего, я уже слишком стар, чтобы ее начинать. К тому же без полного списка пленений, который есть только у дая-кво, мы не сможем знать, встречалось ли такое раньше или нет.

– Да уж, старинные труды – наш кошмар.

– А ведь пленения начали делать еще на заре Первой Империи. Некоторые описания так запутанны, что их приходится несколько раз прочитывать, чтобы разобраться. В пятидесяти словах они выражают смысл пяти. Но эти описания – самые полные, и именно их нам больше всего не хватает.

Семай вздохнул и поднялся на ноги. Волосы у него растрепались, под глазами лежали темные круги. Маати догадывался, что и сам выглядит не лучше.

– Итак, если у хая ничего не получится, мы сумеем пленить нового андата примерно через поколение, – подытожил младший поэт.

– Это если нам повезет и мы не придумаем нечто, похожее на работу какого-нибудь неизвестного поэта, жившего двадцать поколений назад. В таком случае мы заплатим за ошибку смертью. Если, конечно, до того нас не перебьют гальты.

– Что ж, – сказал Семай, потирая ладони. – Там еще остался изюм?

– Есть чуть-чуть.

Семай с хрустом потянулся. Маати наклонился и поднял с пола книгу. Она была без названия. Имя автора тоже осталось неизвестным. Судя по грамматике, это был манускрипт времен Второй Империи. Скорее всего, он принадлежал перу Аояна Сё или Кодзяна Младшего. Маати пробежал взглядом первую страницу, не вчитываясь в слова. Семай сидел в глубине комнаты и ел изюм.

– Если ваш способ действует, расплаты бояться не нужно, – заметил он. – Тогда в списках предыдущих пленений не будет необходимости. Самое страшное – мы потеряем время.

– Долгие месяцы.

– Все лучше, чем гибель. Так что об этом стоит подумать.

– А время можно сберечь, если не начинать с чистого листа.

– Значит, Маати-кво, вы уже об этом думали?

Бесшумно и неторопливо Семай пошел к столу.

На улице заворковал голубь. Маати предпочел, чтобы тишина ответила за него. Семай вернулся к нему и сел, отрешенно теребя край рукава. Маати догадывался, о чем он думает: об опасности, которая нависла над городом, о том, удастся ли хаю Мати спасти дая-кво, о бесформенном и всепроникающем страхе перед гальтами, которые идут с юга и могут сейчас находиться где угодно. Но это была только часть переживаний. Другой части Маати представить не мог, поэтому спросил:

– Тяжело?

Семай растерянно вскинул глаза, как будто совсем забыл про него. Руки изобразили просьбу пояснить вопрос.

– Я о Размягченном Камне. Тяжело без него?

Семай пожал плечами и уставился в открытое окно. Деревья покачивали ветвями, складывали их в жесты, словно люди, увлеченные разговором. Солнце висело в небе золотом на лазури.

– Я уже забыл, каково это – быть самим собой, – тихо, задумчиво произнес поэт. – Забыл, каково это, когда я – только я, а не я и он. Я был очень молод, когда