Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

лагерь. Повара уже разожгли костры. Пахло жженой травой и горящим деревом, углем, который позаимствовали у самоходных телег, топленым жиром, пшеничными лепешками и каффе. Баласар улыбкой приветствовал воинов: командиров, пехотинцев, конных лучников и возниц.

Одним он кивал с одобрением, на других мельком бросал хмурый взгляд. Возле одного из костров его угостили половиной пшеничной лепешки. Баласар присел на корточки у огня, подул на нее, чтобы остудить, и съел. Он сделал богачом каждого из своих людей. Знал, что все пойдут с ним в бой, и надеялся, что лишь немногие падут на поле брани и будут потом являться ему во сне.

Шатры Синдзи Аютани находились в самой середине лагеря, но стояли отдельно, словно квартал уроженцев Бакты в Актоне. Это был город в городе, лагерь посреди лагеря. Здесь Баласара ждал не такой теплый прием. К уважению, которое он видел в миндалевидных глазах наемников, примешивался страх. А может, и ненависть. И все-таки уважение в них было. Он в этом не сомневался.

Синдзя в одних штанах, без рубахи, сидел на бревне, держа кусок серебряного зеркала в руке и кинжал – в другой. Когда Баласар подошел ближе, наемник поднял глаза, отдал ему честь и продолжил бриться. Баласар присел рядом.

– Скоро снимаемся с лагеря, – сказал он. – Сегодня мне нужно десять из ваших людей. Поедут с отрядом в дозор.

– Думаете, будет кого допросить? – спросил Синдзя без всякого намека на ехидство.

– В такой близости от реки – вполне возможно.

– Они знают, что мы идем. Беженцы движутся быстрее войска. О гибели Нантани тут узнали две или три недели назад.

– Что ж, тогда они могут послать кого-то на переговоры.

Приставив лезвие к горлу, Синдзя промолчал. Видимо, обдумывал услышанное. На руках и груди наемника белели длинные полоски шрамов.

– Хотите, чтобы я тоже поехал? Или мне остаться в лагере?

– Останьтесь. Но те, кого пошлете с отрядом, должны хорошо говорить на гальтском. Я не хочу пропустить важные сведения.

– Хорошо, – кивнул Синдзя, снова поднимая лезвие.

Баласар хотел еще что-то сказать, но вдруг услышал, что его зовут. К нему бежал мальчишка лет четырнадцати, одетый в цвета второго легиона. Он запыхался, лицо раскраснелось. Баласар встал, заметив краем глаза, что Синдзя отложил кинжал и зеркало и потянулся за рубахой. Мальчишка отдал честь.

– Генерал Джайс, – произнес он, запинаясь и тяжело дыша, – я от командира Тевора. Мы потеряли отряд охотников.

– И что же? Теперь пускай догоняют, у нас нет времени их разыскивать.

– Генерал, они не потерялись. Их убили.

В этом было что-то до странности знакомое. Баласар вспомнил сон. Другие воины. Вот откуда они появились!

– Веди, – сказал он.

Засаду устроили на прогалине. К ней вели оленьи следы. Из нескольких тел торчали арбалетные стрелы. Остальных сразили удары мечей и топоров. С мертвых сняли одежду и доспехи. Забрали оружие.

Расхаживая по низенькой, объеденной оленями травке, Баласар вглядывался в лицо каждого из погибших.

В песнях и сказаниях говорилось, что воины умирают с боевым кличем на устах, но почему-то мертвые, которых доводилось видеть Баласару, всегда выглядели умиротворенно. Какая бы страшная гибель их ни настигала, тела под конец сдавались. Вот и теперь покой в застывших глазах говорил, что долг его людей на земле уже исполнен. Смерть, как игрок, с которым он устроил партию в хет, сделала свой ход и откинулась в кресле, ожидая, как он теперь поступит.

– Других трупов не было? – спросил Баласар.

Тевор, стоявший рядом, покачал косматой головой:

– По всему видно, что наши ребята хорошенько их потрепали. Но те своих мертвецов унесли. Они не спешили, генерал. Вон у того, видите, ожоги, а на запястьях следы от веревки. Наверняка его пытали.

Синдзя присел возле этого мертвеца и потрогал его раны, будто хотел убедиться, что они настоящие.

– У меня в отряде есть жрец, – сказал Тевор. – Один из лучников. Он может почитать, что нужно по обряду. Мы их похороним тут, а завтра догоним войско.

– Мы возьмем их с собой, – отрезал Баласар.

– Генерал?

– Нужны телега и лошадь. Провезите их через весь лагерь. Пусть каждый увидит. Потом засыпьте тела пеплом и оберните в полотно. Похороним их на развалинах Удуна, а над могилой поставим копье с черепом хая.

Тевор отдал ему честь. В глазах старика заблестели слезы. Развернувшись к своим воинам, он обрушил на них град отрывистых приказов. Синдзя стоял, медленно потирая руки. На тыльной стороне его кисти темнела засохшая кровь. Баласар понял, что наемник не одобряет его решения. Однако они не сказали друг другу ни слова.

Баласар не ошибся: довольство и лень мигом исчезли. Воины быстро свернули шатры, нагрузили повозки и выступили в поход. Шагали быстро, каждый хотел как можно скорее добраться до Удуна. Три командира попросили разрешения послать отряды вперед, на охоту. Вот только охотиться на простую дичь они не собирались. Баласар каждому дал свое благословение. Сон о пустыне больше не повторился, но полководец был уверен, что видел его не в последний раз.

В эти дни он часто вспоминал Юстина. На юге горит или уже догорает разрушенный Патай. Скоро должна пасть, а может, уже пала школа маленьких поэтов. Где-то там, среди пожарищ, воюет Юстин.

У Баласара не было недостатка в собеседниках. Но что бы он ни делал – разговаривал, строил планы или учил воинов достойным примером, – он постоянно чувствовал, как не хватает ему скептицизма и вечных придирок Юстина. Да, в своих людях он видел рвение и пыл, но это было совсем не то, что нужно. Они смотрели на него как на высшее существо. Они не знали, как он рыдал над Малышом Оттом, не слышали, как он звал Келлема, крича в сухую зловещую мглу пустыни. Воины видели в нем полководца. Они готовы были убивать и умирать по его приказу, но они его не знали. В этом, подумал он, и заключается разница между верой и верностью. Их вера отделила его от мира. Его окружало множество людей, но все же он был одинок. В таком настроении и застал его посланник Синдзи Аютани.

Они уже закончили дневной переход. Баласару повезло. Дозорные дважды повстречали местных жителей – деревенских мальчишек с луками и в доспехах, сшитых из кусков кожи. Они охотились на кроликов. Оба раза переговоры удались. Колодцы в предместьях оказались отравлены, но речная вода вполне годилась для питья. До Удуна оставалось всего два или три дня. А пока можно было смотреть на закат и слушать, как звенят в прохладном воздухе птичьи трели. Баласар отдыхал под старым толстым тополем.