Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

принял его. Как будто к моей спине с детства был кто-то привязан, а потом это бремя убрали. Мне одиноко. Мне легко. Мне стыдно, что я всех подвел, хоть и знаю, что не смог бы его удержать. Я жалею, что вовремя не превратил весь Гальт в руины.

– А если бы у нас была возможность его вернуть, что бы ты выбрал?

Семай не успел ответить, а его молчание уже сказало: нет. Он бы выбрал свободу. Маати предвидел такой ответ, но не хотел с ним мириться.

– Будем надеяться, что хай спасет дая-кво, – сказал Семай. – Что он успеет раньше гальтов.

– А если не успеет?

– Ну, тогда я лучше верну Размягченного Камня, чем украшу острие гальтского копья, – мрачно пошутил Семай. – У меня остались кое-какие ранние наброски. Еще с тех пор, как я начал его изучать. Там есть места, где появляется возможность выбрать свойства. Если начать с них, пленение получится другим, и все же нам не придется начинать на ровном месте.

– Они здесь?

– Да, вон в той корзине. Можете их взять, чтобы прочитать в библиотеке. Не хочу, чтобы они тут оставались. Боюсь сделать с ними что-нибудь. Я ведь едва их не сжег прошлой ночью.

Маати взял пожелтевшие пергаментные листы, исписанные мелким аккуратным почерком, и спрятал в рукав. Они были совсем легкими, и все же появилось чувство, будто они ему мешают. Он понимал, что для Семая эти записки означают возвращение в ходячую тюрьму.

– Я посмотрю, – пообещал Маати. – И как только пойму, с чего лучше начать, что-нибудь набросаю. А там, если все получится, покажем работу даю-кво. Когда он приедет. Но для начала, конечно, нужно все продумать.

– Лучше готовиться к худшему. Мне больше нравится, когда меня приятно удивляют, а не застают врасплох.

Решимость в его голосе было больно слышать. Маати кашлянул, будто предложение, которое он хотел сделать, застряло в горле.

– А что, если… Я никогда не делал пленения… Если бы я взял…

Семай изобразил благодарность и отказ. У Маати словно гора свалилась с плеч, и все же его кольнуло разочарование.

– Это моя ноша, – сказал Семай. – Я поклялся удерживать Размягченного Камня столько, сколько смогу, и я сдержу слово. Не хочу разочаровать хая. – Он усмехнулся. – Знаете, раньше я бы сказал это, не скрывая сарказма. Поэты все время разочаровывают хайем. Нет, андат не поможет выиграть в хет, не восстановит мужскую доблесть и не выполнит еще тысячу глупых мелочей. Но в последнее время все стало иначе. Я и в самом деле готов сделать что угодно, только бы не подвести этого человека. Не знаю, что успело перемениться.

– Все успело. Такие времена переделывают людей. Меняют нашу суть. Ота старается быть тем, кто нам нужен.

– Наверное, вы правы, – согласился Семай. – А я так этому сопротивляюсь. Даже забываю, что уже поздно. Все надеюсь, что это дурной сон. Жду, что проснусь, а Размягченный Камень расставил фишки на доске. И самой большой моей бедой окажется игра с андатом, а не…

Семай развел руки в стороны и повел ими вокруг, подразумевая дом, дворцы, город и целый мир.

– А не конец света? – закончил за него Маати.

– Вроде того.

Маати вздохнул:

– Знаешь, когда мы были молоды, тогдашний дай-кво выбрал Оту – хотел, чтобы он стал поэтом. Ота не согласился. Но я думаю, из него бы получился хороший поэт. Такая уж натура. Он знает, как сделать то, что нужно.

«Убить человека, взойти на трон, повести войско на смерть», – подумал Маати, но вслух ничего не сказал.

То, что нужно.

– Надеюсь, его расплата окажется легче нашей, – сказал Семай.

– Вряд ли.

14

Баласар не верил в знамения. Его отец говаривал, что божество, которое сотворило мир и звезды над ним, уж наверняка сумеет составить несколько внятных фраз, если захочет сказать что-то людям. Баласар, не раздумывая, проглотил эту мудрость. Как еще мог поступить мальчишка, во всем подражающий предмету своего восхищения? И все-таки в ночь перед тем, как лагеря достигла весть о гибели охотников, он увидел сон.

Пустыня снилась ему не в первый раз. Он снова ощутил беспощадный жар, боль от ремней, впившихся в кожу. Вместо книг в котомке лежал пепел, но тяжесть не стала меньше. Позади шли не только Юстин и Коул. Все – Бэс, Маярсин, Малыш Отт и остальные. Мертвецы следовали за ним, и он знал, что они больше не друзья и не враги. Они пришли, чтобы наблюдать за ним, чтобы посмотреть, чего он достиг ценой их крови. Они стали его судьями. Как это всегда случалось, он не мог говорить: в горле стоял ком. Не мог повернуться, чтобы взглянуть на умерших. Только чувствовал их присутствие.

На этот раз мертвых прибавилось. К тем, кто погиб в пустыне, присоединились другие. Воины и простые горожане, все выстроились за ним, желая видеть, чем он оправдает их жертвы и свою гордыню. За Баласаром шла целая толпа.

Он проснулся у себя в шатре. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. До рассвета было далеко. Баласар хлебнул воды из фляжки, стоявшей возле постели, натянул рубаху и холщовые штаны и вышел наружу, чтобы облегчиться. Войско только-только начало просыпаться. Баласар жадно вдохнул теплый и влажный речной воздух. Ему подумалось, что весь мир – деревья, травы, посеребренные луной облака – замер в тревожном ожидании. До Удуна, стоявшего дальше по реке, две недели пути. К концу месяца умрет еще один поэт, сгорит еще одна библиотека, падет еще один город.

До сих пор война шла легко, как он и предполагал, но все же немного затягивалась. В Нантани он почти никого не потерял. Предместья, которые встречались по пути на север, успевали опустеть задолго до приближения армии. Мужчины, женщины, дети, животные – все разбегались перед войском, как разлетаются сухие листья с первыми порывами урагана. Баласар сделал только один просчет – слишком понадеялся на паровые телеги. Два котла взорвались из-за тряски на ухабах, прежде чем он приказал охладить их и тянуть повозки за собой. Пятеро воинов погибли сразу, пятнадцать обварились кипятком так, что пришлось отправить их обратно в Нантани. А еще им не удавалось как следует пополнить припасы. Прежде чем сбежать, жители предместий жгли все, что могло пригодиться Баласару и его людям. Хорошо, что в окрестных лесах водилось много оленей и прочей дичи. Этого хватит, чтобы прокормиться, пока войско не дойдет до следующего города.

Небо на востоке посветлело. Баласар облачился в одежды полководца и направился в