В небе 1941-го - Михаил Дорин

Донских показал на рукомойник на дереве и ведро рядом с ним. Пока я умывался, посвящал его в курс дела. Потом мы перешли с ним к обсуждению самолёта. Тут Акимович достал карандаш и что-то начал помечать себе на листочек.

— В общем, связь барахлит. Надо что-то придумать, чтобы улучшить качество. Причину ведь знаешь? — спросил я.

— Да мы в теплушке с мужиками погутарили на этот счёт. Есть мысля, но дюже вряд ли поможет.

— Ты про фольгу? — спросил я.

— Про неё и ещё про кое-что. Поглядаем, Николаич. Я твои все мысли записал, — сказал Донских и протянул мне чистый платок.

Только я вытерся, как прибежал с докладом мой ведомый Слава.

— Товарищ командир, сержант Булкин, задание выполнено! — доложил он.

— Это хорошо. На виражах близко жмёшься. Понятно, что смотришь на крыло и цепляешься за него зрительно, но про остальное воздушное пространство не забывай. Видел, как один мессер сверху зашёл, а ты варежку разинул?

— Так… я и не видел, что варежку… разинул, — виновато сказал Слава, утирая вспотевшее лицо рукавом.

— Молодец, что честно признался. Теперь шею покажи.

Булкин опустил воротник и слегка скривился. Я увидел, что шею он натёр почти до крови. Кожа стала красной от постоянного вращения головой во время вылета.

— Болит? — спросил я.

— Щиплет.

— Пятнадцать минут времени к доктору тебе, и оба сюда. Разберём ошибки.

— Понял, — ответил Булкин и собирался уже уйти, но остановился.

— Что такое?

— Вы сказали оба, я правильно понял?

— Абсолютно. Но штрафное время для Вихрова ещё не закончилось.

— Эм… штрафное?

— Иди уже, — подтолкнул я сержанта, и Слава убежал.

Акимович вопросительно посмотрел на меня, но я дал ему понять, чтобы он не обращал внимания на эпизод со штрафным временем.

В это время к нашему самолёту подошёл Батя. Механики начали выравниваться, но Резников дал команду не отвлекаться.

— Жуёте? — спросил он у двоих механиков под деревьями.

— Да, товарищ командир, — вытянулся один из ребят, чуть не опрокинув свою порцию.

— Приятного аппетита, — пожелал командир полка, снимая с головы шлемофон.

Я надел пилотку и подошёл к нему, чтобы доложить по вылету. Батя выслушал, пожал руку мне и Акимовичу и показал, чтобы я следовал за ним. Мы прошли под деревья и присели на ящики. Подобие предварительного разбора после полётов надо было провести, а то за весь день только и успевали в самолёт и на вылет. Прилетели, воды попили, на травке посидели и опять в воздух.

— Четверых потеряли за сегодня.

— И одного вчера?

— Да. Прыгнул на парашюте, а в воздухе немец и расстрелял его, собака!

— Много, товарищ командир.

— Конечно, много. Я двоих даже не успел запомнить как звали. Такой вот итог, Андрей, — сказал Батя и снял шлемофон.

К нему подошёл красноармеец со столовой и протянул железную кружку с водой. Командир поблагодарил его, выпил и вернул кружку обратно.

— А ты молодец, Михайлов. Мыслишь здраво, в атаку идёшь смело, звеном руководишь. Вон, даже идею с полётом на штурмовку предложил здравую. Ещё парами упорно предлагал, а мы подхватили.

— Разумная инициатива, товарищ командир.

Резников улыбнулся, а потом повернулся вправо. Там на пустой стоянке стоял один из механиков с фуражкой в руке. Он смотрел в небо и не уходил со своего места.

Воистину, самое тяжёлое в работе техсостава, когда они отправляют своего лётчика на задание, и он не возвращается. Ведь для них и человек важен, и сама машина.

— Ждёт, — сказал я, заметив, что механик посмотрел на часы.

— Да. Смотрит, пока ещё горючее не кончилось. Но чудес не бывает, Андрей.

— Разве? — спросил я.

Мне ли не знать, что бывают. Сам факт моего присутствия в этой точке истории уже говорит об этом.

— Я не верю в чудеса. А в людей верю.

К нам подъехала полуторка, в которой на подножке стоял командир полка Яков.

— Семёныч, нас на КП «Первый» вызывает. Что-то срочное, — сказал он.

— Сейчас всё срочное, — ответил Резников, похлопал меня по плечу и быстро сел в кабину ГАЗа.

Когда грузовик уехал, я услышал за спиной покашливание.

Я повернулся и увидел улыбающегося оперуполномоченного Особого отдела НКВД нашего полка, младшего лейтенанта госбезопасности Вилора Руднева. Он медленно шёл в моём направлении, держа левую руку в кармане и вращая портсигар правой.

— Сидите, товарищ лейтенант, как поживаете? — спросил особист.

Как будто я собирался подскакивать перед ним. Хоть его звание и соответствует старшему лейтенанту.

— Не дождётесь, Вилор Владимирович.

— Что вы, лично вам я желаю только добра. Мы же с вами многое… прошли, — сказал Руднев и присел со мной рядом.

Он открыл портсигар, но я отказался от папирос. Интересно было бы узнать, где же мой предшественник так пересёкся с Рудневым, что прошли «многое».

— Как обстановка, Андрей Николаевич? Всё ли хорошо в полку? Нет ли… проблем? — спросил Вилор, сорвал травинку и начал ей ковыряться в зубах.

— Сейчас одна у всех проблема и беда.

— И какая же? — сощурился Руднев.

— Война и немцы.

Вилор сжал губы и откинул травинку. На его лицо начинало читаться расстройство тем, как проходит наша с ним беседа.

— Ладно. Задам наводящий вопрос. Как прошёл ваш вылет? — спросил он спокойным тоном.

— Вылет как вылет. Отбили атаку «Юнкерсов». На отходе встретили группу мессеров. Все вернулись без последствий, — ответил я.

— Слышал, слышал. Но меня интересует утренний вылет и действия сержанта Вихрова.

В этот момент я встретился взглядом с Рудневым, и его глаза холодно блеснули.

— Прошу за мной, товарищ лейтенант.

Глава 25

Мы прошли через расположение полка к одной из палаток, выставленной недалеко от штабной землянки. Похоже, что это та же самая палатка, в которой Руднев принимал «гостей» во время нашего пребывания в Сейме.

На входе стоял красноармеец, но без оружия. Скорее всего он был писарем нашего особиста.

Поправив пилотку, он приложил к голове правую руку.

— Мы ещё не успели обустроиться, так что не обращайте внимание на беспорядок, — сказал Вилор и остановился на входе в палатку.

Писарь аккуратно отодвинул брезентовый полог и пропустил меня внутрь. Только я собирался сделать шаг, как Руднев меня притормозил.

— Один момент, Андрей Николаевич. Оружие не хотите сдать?

— Нет, — уточнил я.

Руднев ухмыльнулся и покачал головой.

— Я же вам не приказываю. Так сказать, в качестве жеста доброй воли.

У самого Вилора пистолет был на поясе. И, сомневаюсь, что он бы его убрал куда-нибудь в сейф во время нашего разговора.

— Думаю, это не нужно. Я же не арестован, верно?

— Конечно, нет. Но у нас ещё много