Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

Дом Аслана к началу февраля стал больше походить на арсенал. Народ все шел поздравлять и тащил подарки. Будто Сан Санычу не две седмицы от роду, а его уже на днях в поход отправлять собираются.

Подарки далеко не убирали, вешали на стену возле колыбели. Теперь там висели два ружья, револьвер, три кинжала и шашка. Без пары нагаек, конечно, тоже не обошлось.

Даша вышила крестнику красивую рубашку, но носить он ее станет попозже. Мастерица старалась, и вышло на загляденье.

Самым уморительным оказался Ванюша Тетерев.

Он тоже навещал их регулярно, потом несколько дней ходил в думах и как-то под вечер пришел, держа в руках сверток. Мы глянули на него с интересом, ожидая продолжения.

Ванюшка подошел к колыбели, покосился на Аленку, потом на Аслана, потом на меня. Достал из свертка деревянную шашку, которую ему дед Игнат вырезал. Все знали, как она ему дорога. Потертая, местами заляпанная, с рукоятью, обмотанной стертым кожаным ремешком.

— Это, дядя Аслан, Сан Санычу, — сказал Ванюшка и протянул шашку отцу.

— Сан Санычу? — улыбнулся я.

— Ему, — кивнул малой. — Я-то уже вырос, мне скоро и настоящую выдадут, а вот Сашке в самый раз будет. Ежели чего, я его научу лопухи рубить. Вон летом и стану учить.

Аслан кашлянул, пряча улыбку. Но Ванюшка вытянулся, как оловянный солдатик, и стоял на своем. Потом наклонился к колыбели и шепотом сказал:

— Тренируйся, братец, а я обязательно помогу.

Тут уж все не выдержали и по-доброму рассмеялись. Аслан закрепил деревянную шашку на стене и объяснил Ваньке, что пока она повисит там.

А Сан Саныч снова засопел у материнской груди. Сытый, теплый и совершенно не понимающий, что судьба ему уже уготована.

***

Жизнь вошла в привычную колею, насколько это вообще возможно.

Каждое утро начиналось с традиционной зарядки с моими парнями. Продолжались тренировки с Семеном Феофановичем и Яковом Михалычем, парни ходили на занятия в школе, ну и навещать Сомовых не забывали.

И вот в очередной день, когда мы с дедушкой разговаривали во дворе после занятий на свежем воздухе, к нашим воротам подъехал атаман Строев.

— Здорово ночевали, Игнат Ерофеевич, Григорий, — приветствовал он нас, придерживая коня.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович. К нам? — отозвался дед.

— Да вот ехал мимо, думаю, дай загляну. Как там у Сомовых малец?

— Крепнет. Орет уже так, что того и гляди Аслана из дому выгонит.

— Добре, это хорошо.

Он спешился, привязал лошадь и направился к нам. По озабоченному выражению лица атамана я понял, что разговор у нас будет серьезный.

Подойдя ближе, Строев понизил голос и тихо, почти заговорщицки, сказал:

— Пригласишь в дом, Григорий? Обсудить надо одно щекотливое дельце. Касательно нашего с тобой общего знакомца, писаря…

Глава 19. Хитрый писарь

Мы расположились за столом. Атаман вздохнул и начал рассказывать:

— Бабушкин наш, Гриша, оказался волком в овечьей шкуре. Пустил я на свою голову козла в огород, — сказал Гаврила Трофимович и потер ладонью лицо. — Давеча разговор у меня с ним был непростой, который все и показал, как оно есть.

— Рассказывайте, Гаврила Трофимович, — сказал я. — Чего Андрей Михалыч там учудил?

Строев криво усмехнулся.

— Учудил, как есть учудил. Когда он за нас стоял, от Сухорукова отбиваясь, во все станичные дела по уши влез. Да вежливо так, зараза: «Не переживай, Гаврила Трофимович, циркуляры туда, журналы да отчеты сюда. Порядок, мол, наведем, как полагается»...

Атаман сделал глоток и поморщился.

— А теперь пришел ко мне с утра, весь чинный такой и важный, не придерёшься. Очки тряпицей протирает, портфель свой без конца наглаживает. И говорит, что скоро новая волна переселенцев на Кавказ пойдет. Не сегодня-завтра бумаги по станицам развозить начнут из Ставрополя, чтобы, значится, землю под них выделяли.

— Опять землю? — крякнул дед, усевшийся рядом.

— Ага, Игнат Ерофеевич. Землю нужно, видите ли, им выделить, выпасы, неудобья, где дворы можно ставить, где пашню нарезать. На бумаге-то у них все просто: указ подписали, а дальше, как знаете. А у нас сами понимаете чего.

Я промолчал. Тут и без объяснений было понятно, почему Строеву не по себе. Земля для станицы много значила, и любые ущемления казаки воспринимали болезненно. Даже если новым поселенцам выделят то, что по бумагам за нами не числилось. На той земле станичники поколениями скотину пасли, где-то сено косили, где-то огороды держали, а теперь, выходит, возьми и отдай.

— Казаки бурчать будут? — спросил я.

— Еще как, — мрачно ответил Строев. — И я их понимаю.

Он постучал пальцами по столу.

— Но это не все. Бабушкин мне говорит, мол, надобно, Гаврила Трофимович, казаков убедить. Дескать, сопротивление переселенцам могут счесть противлением государевым распоряжениям. А при нынешних реформах сам понимаешь, как власть на такое поглядит.

— Саботаж, — пробормотал я.

— Чего? — Строев поднял на меня глаза.

— Да так, слово иностранное вспомнилось. По-нашему выходит, вредительство государственным делам. Или около того.

— Вот! — атаман ткнул в меня пальцем. — Оно самое. Писарь, зараза очкастая, и сказал, мол, нежелание станицы содействовать государственным начинаниям. Дескать, сделай, как велят, иначе сам виноватым останешься.

— То бишь ты ему еще сам должен помогать своих же казаков обкрадывать? — нахмурился дед.

Строев поморщился.

— Ну не то, чтоб обкрадывать.... Но да, уговаривать, чтобы не противились и палки в колеса не вставляли. Во благо переселенцев помощь оказать, как он изволил выразиться.

Атаман помолчал и посмотрел на меня.

— А потом намекнул... Коли станичники начнут упираться, губернские власти могут прислать новую проверку. Вот тогда, мол, всплывет весь бардак в бумагах, который он, Бабушкин, нам в прошлый раз прикрыл.

— Ах ты ж гаденыш какой... — дед стукнул кружкой по столу.

Я печально вздохнул.

— Выходит, Гаврила Трофимович...

— Выходит, Гриша, эта паскуда меня за яйца взяла. А со мной и всю Волынскую.

В голове уже крутились варианты, и ни один пока не нравился.

— Я к тебе приехал, потому что голова у тебя светлая, хоть и чудишь порой, — сказал он. — И потому что ты сам мне этого Бабушкина тогда присоветовал. Не в