Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

— Дашу Дежневу… — прошептала она.

— Незамужняя, значит? Это не помеха. Не жена тут нужна, а христианка благочестивая, чтобы крестника своего не забывала и молилась за него, — сказал батюшка, глядя на Дашку.

Та сглотнула и перекрестилась.

— Буду, батюшка.

— Вот и добре.

В купель налили теплой воды. Младенца развернули, тот дернул ручонками и жалобно захлюпал.

Отец Василий негромко начал читать молитвы. Все притихли. Даже дрова в печи, казалось, потрескивать перестали.

Мы с Дашей стояли рядом, держа в руках зажженные свечи. Я поглядывал то на огонек, то на младенца. Знал, что, если во время крещения свечи дымят и горят худо, значит, ребенок будет часто болеть или вовсе скоро умрет. У нас пламя горело хорошо и ровно. После вчерашних переживаний в эту примету хотелось верить особенно.

Я слегка улыбнулся и краем глаза заметил, что баба Устинья кивнула мне. Видать, думала о том же.

Батюшка взял младенца на руки. Он выглядел совсем крохотным в его широких ладонях.

— Крестяхуся чадо Божье Александр, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Малец ушел в воду с головой и тут же вынырнул, пискнув громче прежнего. Во второй раз он уже дернул ногами. А на третий маленький Александр закричал сердито, куда громче, чем вчера.

Батюшка завернул мальца в чистое полотенце, помазал как положено и надел ему маленький крестик на веревочке.

— Крещен он теперь, — сказал отец Василий, передавая младенца бабе Устинье. Та сразу уложила его к матери. — Но как окрепнет, в храм принесете. После сорокового дня над Аленой молитву прочитаю, а мальца воцерковим. К иконам поднесем, в алтарь внесу. Все как положено, чтобы принят был в воинство Христово.

— Сделаем, батюшка, — хрипло ответил Аслан.

Когда отец Василий укладывал требник в сумку, я улучил момент и сунул ему три рубля серебром.

— Это на церковь, батюшка.

Отец Василий взглянул на меня, спокойно кивнул, взял серебро и перекрестил.

— Благодарствую, Григорий.

Обычно за крещение брали сорок-шестьдесят копеек, но тут случай иной. Делать все пришлось срочно, на дому, да и возможность у меня была отблагодарить, потому и не раздумывал.

Казаки верили, что после крещения у младенца появляется свой ангел-хранитель. Он будет рядом, пока малец растет, пока учится ходить, говорить, держать ложку, а потом станет оберегать в походах и в бою.

Отец Василий уехал уже при утреннем свете. Но тишина продлилась недолго. Весть о первенце у четы Сомовых быстро разошлась по станице. Не прошло и получаса, как к дому начали подходить люди.

Первым вошел Гаврила Трофимович. Перекрестился на образа, тихо пожелал Аленке здоровья и крепко пожал Аслану руку.

— Поздравляю с сыном тебя, Александр, — сказал он. — Вот и продолжаешь славный казачий род Сомовых. Только в деле этом не останавливайся, — подмигнул атаман.

Потом потянулись наши. Дед, мои башибузуки, которым шибко хотелось лицезреть Сан Саныча. Прошка Бурсак с батей Трофимом, Тетеревы всем семейством, Яков Березин, Феофанович тоже пришел.

Кума Даша держалась подле Алены с серьезным видом. Аленка, увидев деда Игната и ребят, улыбнулась. Сан Саныч посапывал в маленькой колыбели рядом с постелью. Колыбель Аслан еще раньше сам смастерил. Теперь вот пригодилась.

Малец лежал красный, сморщенный и сердитый на весь белый свет. Дышал часто, но уже гораздо ровнее, чем вчера, будто обряд крещения и правда вдохнул в него новые силы.

— Ну что, — Проня осторожно заглянул в колыбель. — Вылитый Аслан. Вот бы ему еще усы!

Дед Игнат подошел ближе и долго смотрел на малого.

— Казачонок, — наконец сказал он тихо. — Слабенький покуда, но живой. Ничего, стало быть, еще покажет себя.

— Ну, тут на зубок проверить надо, — протянул Трофим Бурсак, — да поглядеть, к чему Сан Саныч тянуться станет.

У казаков водился такой обычай: младенцу клали в колыбель вещи. К чему потянется, к тому у него душа и ляжет. Если к оружию, значит, добрый воин вырастет.

Семен первым достал из кармана патрон от Шарпса, видать, заранее приготовил, и положил у ножек. Проня снял с пояса почти новую плеть и аккуратно положил сбоку. Данила немного поколебался, потом достал кинжал в ножнах. А Гришата сунул ложку, за что Васятка отвесил ему легкий подзатыльник.

Сан Саныч, кажется, ничего не испугался. Лежал себе, морщил лобик, иногда тонко сопел и чмокал губами, будто искал мамкину титьку. Но пока ни на что не реагировал.

Аслан, глядя на это, начал хмуриться. Все-таки к суевериям и обрядам сейчас серьезно относятся. Он стоял возле колыбели, сложив руки за спиной.

— Рано ему, видать, — вздохнула Аленка с постели. — Маленький еще.

— Рано, — согласился я. — Нечего мальца мучить. Такое обычно после крещения да ближе к сороковому дню делают, а мы почитай на второй день сунулись.

И тут Аслан вдруг начал медленно расстегивать портупею. Снял шашку вместе с ножнами, подержал ее в руках, наклонился и осторожно положил волчью шашку поперек колыбели.

Малец вдруг оживился. Пальцы, до этого сжатые в крохотный кулачок, разжались. Ручонка медленно поползла из пеленки, неловко, будто Сан Саныч тянулся через силу.

Тянулся к рукояти волчьей шашки.

Все вокруг замерли. Маленькие пальцы коснулись темной кожи на рукояти. Он не отдернул руку, а наоборот, зацепился за нее кончиками пальцев и стал щупать как сумел.

Ребенок, конечно, ничего видеть не мог на второй день. Ни нас, ни шашку. Но рука была именно там, на рукояти волчьей родовой шашки Сомовых.

Аслан медленно улыбнулся. В него самого словно вдохнули жизни в этот момент.

— Видали? — прошептал Проня.

— Цыц, — одернула его баба Устинья слегка дрогнувшим голосом.

Значит, не дохляк больной родился, а казак. Мы с Асланом и Даней переглянулись. Только мы трое понимали, что Сан Саныч, возможно, унаследовал не только Сомовскую волчью шашку, но и сродство с ней.

Прошло две седмицы, и наступил февраль. Морозы то отпускали, то опять прихватывали пуще прежнего.

К крестнику своему я заглядывал каждый день. Сан Саныч, слава Богу, выкарабкался. Сиську требовал регулярно, ел хорошо. Да и голос у мальца наконец прорезался.

— Во, — однажды сказал Проня, прислушиваясь к звонкому ору из сеней. Он в тот раз со мной пришел проведать чету Сомовых. — Командир растет, видно сразу.

Аслан будто заново родился. Первую неделю ходил на цыпочках возле Алены, переживал за каждый писк, а когда Сан Саныч