Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

В разных журналах по-разному записано, и где правда, сам черт не разберет. Земля на выселках одним порядком идет, по мерной бумаге другим. Кто к чему приписан, кто где жить должен, кто за какой участок отвечает... Ай! — дед махнул рукой. — Сам черт ногу сломит.

— Понятно, — протянул я. — Гаврила Трофимович что решил?

— А чего он решит-то, Гриша? Объяснял, что писарь несколько месяцев кряду болеет, вот и случился такой бардак. Только чиновнику что? Ему бумажку вынь да положь. И чтобы все в ней по форме было.

Дед помолчал, потом добавил:

— Чует мое сердце, Гришка, не просто так он к нам прилип. Очень уж старательно копает, все приказом прикрыться норовит. А сам пишет, пишет. Похоже, рапорты готовит.

После такого рассказа стало ясно, что Строеву надо помочь. Не знал я, связан ли Сухоруков с графом Рубанским и имеет ли отношение тот к этому наезду, но ситуацию надо было как-то выправлять.

Морозным утром я пошел в правление.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович.

— И тебе не хворать, Гриша, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Дедушка рассказал, чего чиновник этот устроил.

— Угу. Вот такие дела у нас, неприглядные, — Строев вздохнул.

— Гаврила Трофимович, — осторожно сказал я. — Вы сами с ним не сладите, если во всех этих бумагах толком не разумеете. Крючкотворы всегда найдут, до чего докопаться. Да и Дмитрий Антонович, как оказалось, ошибок наделал. Что теперь руками разводить?

— Да знаю я! — поморщился атаман. — Знаю, чтоб его, потому и бешусь. В морду дать нельзя, выгнать взашей нельзя. Он серьезной бумагой прикрыт.

— Значит, надо найти того, кто в его же игре будет сильнее. Ну или хотя бы на равных.

Строев уставился на меня.

— Чего ты удумал опять? Кого же я тебе найду-то?

— Андрей Михалыч Бабушкин.

— Старший у этих иногородних? — нахмурился атаман.

— Он самый. Бывший волостной писарь, если не ошибаюсь. Много лет с бумажками и чиновничьей чехардой дело имел. Глядишь, поможет и в наших порядок навести да с Сухоруковым на их крючкотворном языке поговорить.

— Чтобы пришлый, который рядом живет без году неделя, в станичные дела нос совал?

— Он нос и так сунет, если Сухоруков до иногородних доберется. Только уже не по нашей воле, а по его. А так мы сами его позовем. За Бабушкиным смотреть надо в оба глаза. Хитрый, пронырливый, но может, именно такой сейчас и нужен.

Гаврила Трофимович молчал, а я продолжил:

— К тому же Бабушкин передо мной в долгу. Федька Кривой хотел его под шумок проучить, а может и прибить даже, а я его от того избавил. Думаю, Андрей Михалыч не откажется. Особенно если объяснить, что Сухоруков и в его хозяйство обязательно полезет.

Атаман прошелся по кабинету.

— Ох и хитер ты, Гришка.

— Да чего уж там. Вижу ведь, не слепой, как эта крыса канцелярская вас изводит. А что, если из-за его рапортов начнет начальство давить, чтобы в Волынской атамана другого выбрали? Оно надо? А так пущай Сухоруков с Бабушкиным грызутся меж собой. А мы поглядим, кто кого.

Строев коротко хохотнул и махнул рукой.

— Добре, Гришка. Голова у тебя варит, погляжу. Не нравится мне этот Бабушкин. Уж больно гладкий мужичонка, да нос длинный имеет.

Он потер лицо ладонью, выдохнул и уже спокойнее добавил:

— Черт с ним, зови. Только сразу предупреди, чтобы куда не надо не лез и языком лишнего не молол. Поможет дело сладить, тогда поблагодарим по-человечески. А начнет хитрить, ему же хуже будет.

— Понял, Гаврила Трофимович.

— И еще, Гриша, — атаман ткнул пальцем в бумаги. — Покуда Сухоруков не уедет, рядом держись. Не хочу, чтобы эти два шибко умных меня вокруг пальца обвели. Понимаю, что ты университетов не кончал, но мысли правильные у тебя бывают. Не впервой замечаю.

— Буду рядом, Гаврила Трофимович. Про то будь покоен.

— Вот и добре. Езжай за Бабушкиным, а то ближе к обеду опять этот ирод придет с меня жилы тянуть.

До выселок я добрался быстро, на Сапсане. Андрей Михалыч выслушал внимательно. Не перебивал, только время от времени поправлял очки и прищуривался, будто уже прикидывал, как ситуацию выправить.

— Стало быть, проверяющий в бумагах уже копался? — уточнил он.

— Угу. Пока изучает то, что Гаврила Трофимович нашел из всего списка требуемого, — кивнул я. — Характер у этого Сухорукова больно поганый.

Бабушкин улыбнулся.

— Характер поганый делу не мешает, Григорий Матвеевич. Ежели человек грамотный, с ним завсегда договориться можно. Я уж это племя хорошо знаю, поверьте.

Он постучал пальцами по столу и глянул на меня.

— Вот что, Григорий. Езжайте в станицу. Я соберусь и подъеду сам. Скоро буду. А можете и обождать, ежели хотите.

В станичном правлении мы с Бабушкиным объявились примерно за час до полудня. Он вырядился не хуже Сухорукова: вычищенный сюртук, зализанный пробор, подстриженная бородка, ровно сидящие очки. Сапоги хоть и не новые, но начищены до блеска. При нем кожаный портфель, пачка чистых журналов и письменные принадлежности.

Гаврила Трофимович, увидев его, только крякнул.

— Ну ты и нарядился, Андрей Михалыч.

— Мое почтение, Гаврила Трофимович, — поклонился Бабушкин. — Документы требуют внимательности и аккуратности во всем. В том числе и во внешнем виде писаря, с этими документами работающего.

— О как загнул! — уважительно прищелкнул языком Строев и, кажется, начал верить, что наш план может сработать.

Сухоруков зашел в кабинет, когда Бабушкин уже сидел за столом, а перед ним лежали раскрытые журналы, ведомости и копии.

Вид у ревизора был важный. Похоже, опять собрался разнос учинять. Но стоило ему разглядеть Андрея Михалыча, как лицо сразу изменилось. Они несколько секунд молча смотрели друг на друга, видать, оба почуяли что-то. Я невольно хмыкнул. Похоже, нашла коса на камень.

Эти два бумагомарателя даже были чем-то похожи. Оба в очках, с тонкими пальцами, оба сухощавые. Разве что Сухоруков представитель власти, а Бабушкин, по сути, ссыльный и ровней ему в этой ситуации не являлся.

— Добрый день, — первым нарушил паузу Бабушкин.

— Позвольте представить, Иван Иванович, — сказал атаман. — Андрей Михайлович Бабушкин. Он помогает нам в бумажных делах разобраться, покуда наш прежний писарь болеет.

— Мне помощники особо не требуются, — сухо сказал чиновник.

Бабушкин аккуратно положил перо и поднялся.

—