Фронтовая бригада "Огонек" 1941 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Тамара тут же оборачивается на него, спрашивает:

— Бражка, ты что? Где ты был? У Коли судорога случилась! — восклицает она. — Еле откачала. Чуть не утонул.

Тот кривится и молча уходит — с ластами в руках и маской для подводного плавания…

Да, если бы это воспоминание возникло чуть раньше — во время первой встречи с Брагиным, я бы поступил по-другому.

— Ты просто мой ангел-хранитель мой, — говорю ей.

— Да что я? Это политрук Семенов приказал выставить пост у вашего автобуса, — он пожала плечами. — Пойду, сообщу о ЧП. Хотя… вон, уже идут. Патруль…

Она, направилась, было, к ним, но тут же вернулась и, достав из-за пазухи стопочку сложенных треугольником листочков, сунула мне.

— Это письма. Тебе. Я стараюсь каждый день писать. Ну… не каждый, а как возможность есть, — горячо зашептала она. — Сегодня хотела тебе отправить, да вон как вышло, в живую встретились.

— Тамар, — прошептал я, голос почему-то дрогнул, — ты, главное, береги себя. Под пули не подставляйся.

— Не дождутся! — она помахала мне рукой и быстро ушла.

Патруль оставил труп до утра, до приезда особиста.

— Хорошо, не успела отреагировать, — командир патруля махнул рукой, показывая куда-то вверх, зудящий звук рамы удалялся, через пару минут его вообще не стало слышно. — Спасибо снайперу скажите, вовремя снял.

— Сняла, — машинально поправил я.

— Что? — не понял командир патруля.

— Снайпер сняла. Девушка, Тамара, — я все еще смотрел в темноту, в ту сторону, где скрылась подружка настоящего Коли Шестакова.

— Да какая разница, кто? — командир патруля пожал плечами. — Если бы еще немного помаячил фонариком, то от вашего автобуса колёс бы не осталось. На раме обычно четыре бомбы по пятьдесят килограммов. Такая дура если прямым попаданием, то все, конец.

До утра было тихо. Я несколько раз обошел вокруг автобуса, потом вошел внутрь. Все стали, не зная, какая беда прошла мимо.

Особист прибыл еще по темноте, часов в шесть. С ним политрук Смирнов. Они о чем-то переговорили, потом я рассказал, что случилось.

— Легостаева уже доложила, — кивнул Смирнов. — Это она фашистского прихвостня сняла. Все то же самое сказала, слово в слово.

Особист кивнул бойцам, те унесли труп Брагина.

— Вот так и бывает, один из школы героем выходит, а другой предателем, — заметил особист.

— Тут школа не причем, в школе доброму учат, светлому. А если у человека в душе дерьмо, оно в любом случае наружу полезет, — ответил ему Семенов. — Еще неизвестно, сколько немцы нам таких «подарочков» оставили, как этот Брагин. Но вычислим, всех вычислим — и к стенке поставим.

Они пожали друг другу руки и особист ушел. Семенов повернулся ко мне.

— Формируется пополнение, маршевые роты. Остатки дивизии народного ополчения, сейчас это двести двадцать вторая дивизия. И сто десятая дивизия там же. Бойцы пойдут на фронт, вот перед отправкой маршевых рот надо дать концерт, — сообщил мне политрук. — Буди своих, — он глянул на часы. — Скоро выдвигаемся. Я подойду в девять утра.

И он пошел прочь, скрипя по снегу сапогами.

Я вернулся в автобус. Пару раз выходил, просто проверить ситуацию. В восемь утра растолкал Вову.

— Подъем, — сказал ему.

Не подумал. Вову надо было будить последним. Откуда он выудил оркестровые тарелки, даже не заметил. Только я повернулся спиной к спальному отсеку, как раздался громкий дребезг меди. Вова стукнул тарелками и гаркнул:

— Бригада, подъем! С добрым утром!

Нагибин, который спал, скрючившись на двух сиденьях, свалился, попытался вскочить, стукнулся головой о сидение.

— Придурок! — заорал он.

Остальные, уже попривыкшие к Вовиным выходкам, смеялись. Зоя спрыгнула с верхней кровати и тут же направилась к выходу.

— Я провожу, — предложил ей, чем смутил девушку.

— Ой-вэй, — тут же включился дядя Ёся, — лучше я провожу. У меня таки есть вопросы, которые надо решить до ветру.

Они вышли.

Заглянул в кабину к Михалычу. Тому не мешали спать ни Вовин голос, ни гром оркестровых тарелок. Редкая способность — спать при любом шуме, на мой взгляд, даже очень полезная. Не стал его будить, ему день за рулем сидеть, а он полночи дежурил. И меня разбудил не в два часа, как договаривались, а в три.

Утренняя суета — умыться, позавтракать, залить порцию бензина в печку, вскипятить чайник. Но до девяти утра управились. Когда подошел Семенов, мы уже были готовы. Михалыча я разбудил в половину девятого, сразу поставив рядом с ним кружку крепкого чая и накрыв сверху бутербродом с остатками нагибинской колбасы. Шофер, благодарно кивнув, тут же потянулся за куревом. По автобусу поплыл едкий запах махорки.

— Ой, вы сами травитесь, но нас-то не надо травить⁈ — тут же возмутился Нагибин. — Вы даже не представляете, какой мерзкий запах для некурящих!

Михалыч, выйдя из кабины с кружкой в одной руке и самокруткой в другой, затянулся, выпустил струю дыма и проворчал:

— Привыкай, сигар тут взять негде.

Он вышел на воздух и дымил там, иногда отхлебывая из кружки.

Потом вернулся и сразу сел за руль. Загудел мотор, прогреваясь.

Семенов подошел ровно в девять часов. Он, поднявшись в автобус, заглянул в кабину и о чем-то пошептался с Михалычем. Потом прошел в салон, усевшись рядом с Нагибиным. Тот сразу подобрался, выпрямил спину, но лицо стало растерянным, в глазах мелькнул страх.

Состояние нашего «куратора» заметил не только я. Дядя Ёся подмигнул мне, кивнув в сторону Нагибина, но от комментария воздержался, хотя я видел, что едкие слова готовы сорваться с его языка.

Пока суть да дело, пока Зоя поила политрука чаем, предлагала позавтракать, я поднял щитки с окон.

Автобус тронулся. Михалыч вел автобус очень аккуратно. Семенов встал, подошел к кабине и тихо говорил, куда поворачивать.

Остановились на окраине Наро-Фоминска, на обочине Киевского шоссе. До передовой было километра два-три. Были слышны короткие очереди пулеметов, редкие взрывы.

Пополненные батальоны готовились выдвинуться и вступить в бой. Мы выступали прямо на снегу, перед бойцами, которые окружили нас.

— Товарищи, коротко, — попросил Семенов. — Полчаса, не больше.

Я кивнул дяде Ёсе. Он приложил скрипку к плечу и провел смычком по струнам. Спели три песни: «Синий