Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

— Так это и без церкви известно, — спокойно ответил Кирилл. — Стрелял рында из захарьинского рода.

— Владыко… — я повернулся к нему. — Мне кажется, ты понимаешь, о чём именно я спрашиваю. Исполнитель меня не интересует. Мне нужен тот, кто отдал приказ.

Вот теперь он долго смотрел на меня. И в какой-то момент тяжело вздохнул.

— Ничего не говорит в пользу того, что за этим рындой кто-то стоял, Дмитрий Григорьевич. Понимаешь, — добавил он, — ничего. Пойми, человек мог повредиться умом. Мог уверовать в наветы… про колдовство твоего рода по Москве болтали задолго до того дня, ты сам знаешь.

— И никто не приходил исповедоваться? — спросил я в лоб.

Пауза вышла короткой.

— Тайна исповеди на то и тайна, — покачав головой произнёс Кирилл. — Что поведано Господу у креста и Евангелия, то земле уже не принадлежит. Уста иерея запечатаны… ибо слова, сказанные на исповеди, слышит не человек, но един Бог. — Он сделал глоток из кружки. — Но скажу тебе иное, чтобы между нами распрей не было. Знай я, кто стоял за этим злодейством… того человека уже судили бы. Ибо дела церкви и престола идут рука об руку, и злоумышляющий на одно злоумышляет на другое.

— Я рад это слышать, владыко, — сказал я.

Мы посидели ещё немного, поговорили о казанском храме, о сейиде Мансуре… разговор шёл гладко, и оттого на душе становилось только неспокойнее. Я не мог придраться ни к одному его слову.

Но так не бывает… не могли убивцы продумать и исполнить всё настолько чисто. А значит, я спрашиваю не у тех, либо мне врут в глаза. И делают это очень хорошо.

Потому как пока всё было мимо.

Я поблагодарил митрополита за беседу, попрощался и пошёл к себе.

* * *

В шатре горела масляная плошка. Дети не спали… хотя по времени им полагалось видеть третий сон. Нува сидела между ними и даже не пыталась делать вид, что борется.

— А вы чего не спите? — спросил я.

— Они с тобой хотят спать, — просто ответила Нува.

Я огляделся. Всё уже было решено без меня… рядом с моей постелью (войлочная подстилка на лапнике, поверх овчины да льняное покрывало, а сверху медвежья шкура от ночного холода) лежали ещё две такие же, маленькие. Анфиса смотрела на меня, состроив просящие глазки, в то время как Аня просто тянула руки.

— Смотрю, сцена отработана неплохо, — проворчал я, и повернулся к Нуве. Хотел спросить, что наверняка на Алёне тренировались. Но в последний момент прикрыл рот.

Посмотрев на детей… в общем, возражать в таких условиях мог бы только человек с каменным сердцем. Я вздохнул, стянул сапоги и лёг посередине. Девчонки вцепились в меня с двух сторон.

— Сказку, — потребовала Анфиса.

— А про что?

— Про богатырей! Про город, где мы хлеб покупали… там богатырь жил, мне Ива сказала!

— Верно сказала. — Я устроил Аню у себя на плече. — Слушайте. В славном городе Муроме, в селе Карачарове, жил да был Илья… тридцать лет и три года сидел он сиднем на печи, а потом встал и стал сильнейшим богатырём на всей Руси. И были у него два побратима… Добрыня, что умом брал, и Алёша, что хитростью…

Рассказывал я неспешно. Про заставу богатырскую на краю степи. Про то, как повадился на Русь Змей о трёх головах… как жёг он сёла и уводил людей в полон, в свои горные пещеры, и как плакали по всей земле матери. Вскоре Аня засопела и следом провалилась в сон Анфиса.

Я замолчал и хотел уже гасить плошку, когда заметил, что Нува сидит у входа и смотрит на меня. Ждёт…

— Что? — шёпотом спросил я.

— Ты не закончил, господин, — так же шёпотом ответила она. — Пожалуйста, расскажи её до конца.

Пришлось дорассказывать… уже для неё одной. Как богатыри выследили Змея у брода через Пучай-реку, как Илья принял его удар на щит, а Добрыня с Алёшей зашли с боков. Как рубили головы, а головы прирастали… пока Алёша не догадался присыпать срубленное место землёй родной, русской. И как вывели потом из пещер весь полон, всех до единого… и шли люди домой…

— Хорошая сказка, — сказала Нува. — Правильная.

И выскользнула из шатра… а я остался лежать и думать, что она опять умудрилась расслышать в детской сказке что-то своё.

Под утро Аня завозилась и захныкала. Я вынес её, полусонную, за полог, к поставленному для такого дела ведёрку… потом мы вернулись, и она уснула снова, я и шкурой укрыть не успел. Я лежал, слушал двойное сопение и ловил себя на простой мысли… вот ради этих двух сопящих носов вся моя война и затевается.

Днём мы продолжили путь.

Всего дорога заняла две с половиной недели… и словно сама погода решила, что раз уж мы дома, теперь можно.

Когда из-за поворота открылась Москва и над рекой поплыл колокольный звон, с неба пошёл снег. Первый… из тех, что к обеду наверняка растает. Но он падал на стяги, на плечи, на воду… и было в этом что-то до неприличия торжественное.

К реке высыпал город.

Народ толпился на пристанях по обоим берегам и гроздьями висел на заборах да крышах амбаров. От самой воды вверх, к воротам, выстроились полки… копейный лес по обе стороны дороги, начищенные шеломы ловили тусклый свет. Ближе к сходням стояли бояре. За боярами теснились купцы… а потом все остальные.

Первым на сходни ступил Иван. За ним Мария Борисовна.

И она сделала то, о чём мы уговорились ещё в Казани… остановилась, обернулась и жестом поставила меня рядом с собой. Хотя воеводе по чину положено идти позади.

По толпе прошёл шелест. Народ перешёптывался, тянул шеи… бояре стояли с каменными лицами, и по этим лицам всё было понятно лучше, чем по любым словам — не нравилось им, то, что они видели.

Я же тем временем вышел на берег, сделал два шага и опустился на колено. Вынул саблю из ножен… медленно, чтобы видели все… и положил её перед собой на ладони, клинком поперёк.

— Великий князь Иван Иванович! — я говорил в полный голос, и над берегом стало тихо. — Княгиня-регентша Мария Борисовна! Волей Божьей и вашим словом ходил я с войском на Казань. Ныне доношу