Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

— Он говорит правду, — поддакнул Костя. — Я его знаю! Он не станет выдумывать.

Ну вот и весь ответ. Живым и в сознании этот парень стоил больше любого пакетика. Не проводник на носилках — так хоть язык, пока язык ворочается.

Так я себе и сказал, чтобы не грызло. Достал из коробки один пакетик, разорвал бумагу.

— Держи, — я протянул порошок санитару. — Половину раствори в воде, дай выпить. Вторую — в рану, но сперва промой спиртом. Мне он нужен в сознании и в силах, хотя бы до колодца. Живым он мне дороже, чем мёртвым.

Санитар принял порошок так, будто это была частица святого причастия.

— Спасибо, — только и сказал он.

Я отвернулся. Смотреть, как чужой человек пьёт лекарство, которое могло бы вытянуть меня, было тяжело. Между мной и ямой во дворе стало на один шаг короче. Но я сделал выбор и теперь буду с ним жить. Сколько получится.

Я повернулся к Тарасову и Зыкову. Оба смотрели на меня молча. Зыков — как на чудака, что раздаёт своё спасение направо и налево. Тарасов — с чем-то вроде уважения, за которым пряталось «сам потом пожалеешь». Мне было плевать. Нужно было думать о плане.

— Итак, — начал я. — Воронов говорит про лаз у дальней стены. Дренажный коллектор, выводит к реке. Немцы про него не знают, они долбятся совсем в другом месте. Вот туда мы и уходим.

— Как? — спросил Тарасов.

— Ждём, пока немцы уйдут на ночь. Пока они рядом, нам лаз не вскрыть — кирка о камень, услышат в первую же паузу.

— А если пробьются к нам раньше?

— Уберутся до утра, до интенданта — тихо разбираем хлам над лазом и уходим низом. Пробьются раньше — встречаем их у пролома и прорываемся с боем. Но это худший расклад.

Зыков скептически хмыкнул, но промолчал. Тарасов кивнул.

— Делаем так, — решил он. — Я распределяю людей. Ходячие — первыми. За ними — носилки. Неподвижных… — он запнулся. — Неподвижных делим на две группы. Первая — те, у кого есть шанс. Их берём. И Воронова — на носилки, вперёд, чтобы дорогу показывал. Вторая…

Он не договорил. Не смог.

— Я сам скажу, — предложил я. — Сейчас отходим вглубь и прячемся. Все. Ждём, когда немцы закончат. Уберутся — вскрываем лаз и уходим коллектором. Полезут раньше — держим пролом.

— Стас, — Тарасов посмотрел на меня. — Прятаться — это на час, не больше. А дальше? Люди у меня не железные.

Времени на разговоры не было.

— Разберусь, — сухо сказал я. — Пока помогайте перепрятать оружие и перетаскивайте лежачих вглубь. И следите за бредящими — если кто застонёт, когда немцы притихнут, зажимайте рот. Один вскрик — и всем крышка.

На этом всё и началось. Убедившись, что мужики пошли разбирать вещи и утаскивать их вглубь, я двинулся выполнять свою работу. Обошёл подвал, заглядывая в каждый угол, в каждое лицо. Остановился у группы бойцов у дальней стены. Шестеро — те, кого не сдвинуть, не добив дорогой. Двое без сознания, ещё двое в жару, не приходят в себя. Один — с ампутированной рукой, культя обмотана окровавленными тряпками. Последний — пожилой мужик с перебитым позвоночником: ног он не чувствовал и лежал, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Меня опять качнуло, в ушах загудело. Я переждал приступ, вцепившись в холодный кирпич, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вы, — сказал я. — Мы вас перенесём чуть глубже. Но после… вы останетесь. Сами понимаете почему.

Мне почему-то не хотелось объяснять всех причин. Но, судя по их лицам, они и сами всё понимали.

— С вами останутся двое добровольцев, оставим оружие и гранаты. Полезут немцы — встретите.

Никто не ответил. Пожилой мужик моргнул, и по его щеке скатилась слеза. Боец с ампутированной рукой закрыл глаза. Один из бессознательных застонал, и его сосед, боец с перевязанной головой, шёпотом произнёс:

— Мы поняли, командир. Идите.

Больше мне и сказать было нечего. Я коротко кивнул и вернулся к Тарасову и Зыкову.

— Они всё поняли, — сообщил я. — Но нужно оставить с ними людей. Двоих добровольцев, как договаривались.

— Я останусь, — неожиданно подал голос один из бойцов Тарасова — тот самый, одноглазый, который хотел меня пристрелить. — У меня… да вы сами понимаете, командир, — это он сказал Тарасову. — Ничего я больше не хочу. Хочу закончить… повоюю тут, когда вы уйдёте. Немчуры с собой прихвачу, сколько выйдет!

— Хорошо, — сказал Тарасов, оглядывая своих людей. — Но нужен ещё один.

— Я, — поднялся молодой боец, весь в бинтах. — Тут мои земляки, — он кивнул на старика и мужика с ампутированной рукой. — Я с ними.

На этом всё и решилось. Я вернулся к Архипу и Сидорову. Архип стоял у стены, наблюдая за происходящим с безэмоциональным лицом. Сидоров сидел на корточках, обхватив голову руками.

— Гена, — позвал я его. — Ты как?

— Да нормально, — он поднял голову. Голос был чужой, вымотанный. — Что делаем, Стас?

— Ждём, когда немцы притихнут. Если пробьются раньше — выжидаем, чем закончится. Может, всё обойдётся: пробьют стену, глянут, никого не найдут и свалят. А может, придётся их положить. Пока — просто ждём.

— А если не пробьют и просто уйдут?

— Вскроем лаз сами, — пожав плечами, ответил я. — В общем, как только один из вариантов сложится, идём так: я и Гена спереди, за нами носилки с Вороновым, он подсказывает путь. Архип, ты — замыкающий. Следишь за тылом. Кто отстанет — подбираешь.

Вопросов больше не было. Настало ожидание.

Мы помогли людям перебраться поглубже. Сами же, втроём — я, Зыков и Тарасов, — стояли поодаль, вслушиваясь в стену. Выжидали: угомонятся немцы на ночь или всё-таки пробьют кладку раньше. И хотелось, чтобы они именно ушли — тогда мы у дальней стены тихо, кирками да лопатами из запасов Тарасова, вскрыли бы лаз и выбрались без лишнего шума.

Но немцы не уходили. Стук повторялся, иногда с визгом лома по камню, иногда с глухим ударом обрушившейся кладки. И голоса…

Эти уроды веселились. Разговаривали, шутили, обсуждали свою мирную жизнь… и с каждой минутой нервы натягивались всё сильнее, ведь каждый следующий удар по кладке мог стать решающим. Или — последним…

Глава 20

Стук за стеной оборвался через два часа наших ожиданий. Несколько минут мы стояли и боялись пошевелиться, тем более что с той стороны до сих пор «светили». Но…

— Собирай инструмент, Франц.

— Камрад, ты бы