Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

какую-то котельную: огромные закопчённые котлы, трубы, обмотанные рваным асбестом, запах сажи и мазута. Потом — дезинфекционную камеру: металлический шкаф, похожий на гильотину. И наконец упёрлись в двустворчатую дверь с облупившейся синей краской.

Архип прижался ухом к щели. Прислушался. Обернулся, показал большой палец.

— Чисто.

Прачечная была… самым настоящим испытанием для моих лёгких. Здесь было жарко и душно, к тому же воняло мылом, грязным бельём и застоявшейся водой. Первое, что бросилось в глаза, — так это медные котлы. Огромные, мать его! До самого потолка! А вот уже после — деревянные тележки, забитые одеждой, которая была вся в крови. Вперемешку с обычной одеждой была и форма. Я даже не успел понять, кому она принадлежала — нашим или врагу, как из-за крайней тележки вышел человек.

Он был невысоким, в белом халате, перепачканном кровью и сажей, на рукаве — простая белая повязка помощника. Из вспомогательных, из-под палки таких сгоняют. В руках он держал эмалированный бачок с водой и пинцет.

Мы застыли. Секундное замешательство длилось вечность. Санитар уронил бачок. Вода плеснула на скользкий пол с громким плеском. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Архип не дал ему этого сделать. Старик метнулся вперёд, одной рукой обхватил его за шею, сдавив сонную артерию, другой зажал рот. Санитар забился, задёргался, выронил пинцет, но Зыков уже подскочил, выкручивая ему руки. Они повалили его на мокрый пол, за тележку, в тень.

— Твою мать, — прошипел Зыков, прижимая коленом ему спину. — Мало нам проблем.

Тарасов подошёл, глядя на санитара сверху вниз, затем вытащил из-за пояса нож и присел рядом.

— Что с ним делать будем? — спросил он, обращаясь ко мне. — Прирежем и пойдём?

Я покачал головой.

— Он санитар. Он знает внутренний порядок госпиталя… где посты, где обходы. Убьёшь — пойдём вслепую.

Тарасов посмотрел на лезвие ножа, потом на меня. Спорить не стал, но нож убрал.

Я опустился на корточки перед санитаром. Мужик был лет сорока, тощий, с испуганными бегающими глазами. Архип немного ослабил хватку на его лице.

— Ein Laut — und du bist tot, — процедил я по-немецки. — Понял?

И тут он сорвался в перепуганную польско-русскую мешанину:

— Пан официр… пан, не забивайте… дачка у мяне, дачка хвора…

Я на секунду завис. Не немец. Поляк. Свой — то есть такой же чужой немцам, как и мы.

— Слушай сюда, — я перешёл на русский, придвинулся ближе, чтобы он видел мою бледную потную кожу и воспалённые глаза. — Мы уходим, и ты нам поможешь. Поможешь — выживешь. Нет — прирежем и в бельё спрячем. Мне терять нечего, я и так при смерти.

Санитар замер, глядя на меня с таким выражением лица… то ли ужас, то ли надежда… я не разбирался в этом.

— Дочка моя, — вдруг зашептал он уже смелее на смеси языков, которую я разбирал через слово. — Тут она, в боковой палате. Фельдшер я, двадцать годов при этой больнице. Немцы, как пришли, всех, кто в халате, к раненым погнали. Откажись — к стенке. По-ихнему разумею ещё с той войны: в плену наловчился.

— А дочь почему в палате? — не понял я.

— Ногу застудила ещё до вас, лежала тут больная. А как немцы палату переписали — свалили её к тем, кого на жандармерию. Для них она лишний рот, не немка ж.

— Что за люди в той палате?

— Мирные да ваши солдаты без формы. Я молчу, хоть и знаю, — он сглотнул. — Нынче ночью обещали забрать. Отделят, кого на допрос, а прочих — жандармам. Расстреляют или угонят. А дочка… Жар у неё, рана на ноге гниёт, а лекарств не дают!

Тарасов слушал, набычившись. Тут переводить было нечего: фельдшер говорил по-нашему.

— Прислужник ихний, — процедил капитан и сплюнул. — В повязке немецкой ходит. И этого тащить?

— Он подневольный, — отрезал я. — А в той палате — наши.

Зыков скептически хмыкнул.

— Нам только сопливых девок не хватало.

— Да не спеши ты, — оборвал я и снова повернулся к фельдшеру. — Звать как?

— Стефан. Пан Стефан.

— Слушай, Стефан. У меня есть лекарство, чтобы сбить жар твоей дочке. Но сперва нам надо выйти отсюда и вывести своих. Выведешь — поможем и тебе, и ей. Уйти-то вам есть куда?

— Есть, панове, есть, — закивал он. — К свояку, на окраину. А выведу — верно выведу. Я тут двадцать годов, все ходы знаю. Через прачечную — служебная лестница к боковым палатам, а оттуда — чёрный ход во двор, что от площади в стороне. Немцы про него и не ведают. Проведу, клянусь!

Я смотрел на него и задумался…

Он боялся за ребёнка, а это мотиватор посильнее любого. Но и цену ему я знал: сдаст, если решит, что дочку так вернее выторговать. Хотя… придут наши — вздёрнут его как прислужника. Значит, за нас он держится крепче, чем мы за него. И всё равно — слепо доверять нельзя.

— Архип, — я кивнул старику, — если он свернёт не туда или попытается подать сигнал, сразу же сломай шею. Без предупреждений.

Архип кивнул и для убедительности сжал плечо фельдшера так, что тот скривился от боли.

— Идём. Но учти, — я погрозил ему пальцем, — сначала мы проверим маршрут. Если всё чисто — решим, что делать с твоей дочерью. Веди.

Стефан поднялся, потирая помятое плечо. Он бочком протиснулся мимо тележек к дальнему выходу из прачечной. Мы двинули следом, держа оружие наготове.

Служебная лестница была узкой и тёмной. Пахло хлоркой и сыростью. Стефан шёл впереди, крадясь, прижимаясь к стене. Вскоре мы поднимались на второй этаж.

Шаги, к слову, которые слышал до этого Архип, затихли. Был велик шанс того, что нас пронесло. Но внезапно Стефан остановился у двустворчатой двери, обитой рваным дерматином. Прислушался и обернулся:

— Здесь, — одними губами произнёс он. — Боковая палата. Там ваши… солдаты. Их привезли вчера вечером.

— Почему здесь нет охраны? — меня это очень сильно смутило. — Просто вот так свободный доступ?

— Заперто снаружи, у меня ключ, я ж тут за санитара, — Стефан качнул связкой на поясе. — А караул у главного входа, обходом ходит раз в час примерно. Днём чужие сунулись их отбить — с тех пор злые, палят без разбору. А внутрь не лезут, брезгуют: вонь, тиф им мерещится.

«Вот сиди и гадай, врёт он или нет…»

Стефан отпер замок ключом. Я жестом приказал ему отойти в сторону, сам подошёл к двери, чуть приоткрыл одну створку и заглянул внутрь.

Палата была просторной, бывшей процедурной. Там стоял длинный ряд железных кроватей, большинство из которых было сдвинуто к стенам,