Осколок "Зеркала" - Артём Март

Каримов вдруг узнал его.

Это был Савельев.

В рамках «Зеркала» Каримова информировали о том, как идут дела после его бегства из советской армии. Он даже фотографии видел.

Сейчас перед ним стоял тот самый особист, который вел расследование его гибели.

Каримову почти не пришлось рыться в памяти, чтобы вспомнить, что Савельев — единственный из группы, кто не поверил в официальную версию. Единственный, кто рыл землю, когда все остальные уже подписали бумаги и закрыли дело.

Каримов помнил его фамилию. Помнил, как нервничал тогда, читая донесения о ходе расследования. Как вздохнул с облегчением, когда узнал, что дело закрыли, а рапорт особиста положили под сукно.

— Нашли, — ответил Каримов с усмешкой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И что теперь?

Савельев не ответил сразу. Он прошел в комнату, остановился в двух шагах от него. Посмотрел на Каримова сверху вниз.

— Теперь ты ответишь за измену, — сказал он. — За тех, кого предал. За тех, кого убил. За моего друга, который помогал мне в том расследовании и погиб через месяц после того, как дело закрыли. Его машина подорвалась на фугасе. В «безопасном» районе. Странное совпадение, не находишь?

Каримов сжал челюсть. Он помнил эту историю. Помнил, как ему доложили, что проблемный особист потерял своего помощника. Тогда он посчитал это удачей. Теперь эта удача встала перед ним в образе сероглазого человека с залысинами.

— Я не отдавал приказа убить твоего друга, — сказал он. — Мои люди даже не действовали в том районе. Но ты все равно мне не поверишь.

— Нет, — ответил Савельев. — Не поверю.

Каримов вдруг почувствовал, как страх отступает, уступая место злости. Чистой, холодной злости. Этот человек пришел сюда не для допроса. Он пришел отыграться. Получить свое.

Три года он ждал этого момента. Три года мечтал увидеть Каримова связанным и беспомощным. И вот он здесь. Стоит и смотрит сверху вниз. И ждет. Ждет, что Каримов начнет оправдываться. Или молить о пощаде. Или каяться.

— Ты пришел сюда, чтобы отыграться за старые обиды, — проговорил Каримов. Его голос стал жестче. — Но у тебя ничего не выйдет. Если ты изучал мое дело, то знаешь, что я был вынужден… Покинуть Советскую армию. И я…

— Выйдет, — спокойно перебил его Савельев. — Ты предстанешь перед судом. И тебя расстреляют.

Каримов усмехнулся. Страх ушел совсем. Осталась только холодная, хорошо сдерживаемая и контролируемая ярость. Ярость, которая придала Каримову сил.

— Ты плохо понимаешь ситуацию, майор, — сказал он. — Я знаю слишком много. Знаю о планах врага, о действиях иностранных разведок, об операции «Зеркало». Я нужен КГБ живым. Меня будут допрашивать в Москве, а не расстреливать в пыльном кишлаке по прихоти какого-то особиста.

Савельев молчал. Его лицо не изменило выражения. Это разозлило Каримова еще сильнее.

— Ты — никто, — вновь заговорил он. — Ты мелкий чиновник, который три года не мог доказать очевидного. А теперь ты просто пришел поквитаться. Но тебе не дадут. Меня увезут отсюда, а ты останешься здесь, в своей пыли, со своей обидой. И ты так и будешь ждать у моря погоды. Понял?

Он говорил зло, язвительно. Он хотел задеть Савельева. Хотел, чтобы тот сорвался. Лучше всего — ударил его. Тогда Каримов получил бы козырь — жалобу на жестокое обращение, повод тянуть время, мутить воду.

Он видел, как побелели костяшки пальцев Савельева, сжатые в кулак. Видел, как дернулся наконец мускул на его скуле.

«Давай, — думал Каримов. — Ударь. Дай мне повод смешать тебя с грязью…»

Савельев смотрел на него долго. Очень долго. Его глаза были холодны, как лед.

Каримов ждал. Он уже почти чувствовал вкус победы. Но Савельев вдруг выдохнул. Медленно, спокойно. А потом разжал кулаки. И сказал:

— Ты пытаешься меня спровоцировать. Не выйдет.

Он развернулся и пошел к занавешенной двери. Одернул полог.

Каримов смотрел ему в спину. Его собственные пальцы дрожали. Он не добился своего. Савельев уходил. Уходил, не ударив, не сорвавшись, не дав ему ни единого шанса. И от этого было еще страшнее. Потому что этот человек не сломался. А значит — он вернется. И в следующий раз у Каримова не будет возможности спрятаться за слова.

Савельев подошел ко мне через несколько минут после того, как закончился мой разговор с Искандаровым.

Солнце уже село, и сумерки быстро сгущались над кишлаком.

Десантники из тех, кого не поставили охранять периметр, развели костер за забором мечети, у дороги, и оранжевые отблески плясали на стенах саклей.

Искандаров ушел почти сразу, когда увидел, как во двор мечети вошел мулла. Майор приблизился к старцу и о чем-то с ним заговорил. Я же вышел со двора.

Я стал у ворот, глядя на огонь, и подумал о том, что рассказал мне Искандаров. О Шер-Аге, о вертолете, о рапорте Веденина. О Савельеве.

И вот Савельев появился передо мной.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он сухо. — Уделите мне несколько минут.

Я поднял взгляд. Заглянул ему прямо в глаза, но смолчал.

— Это не допрос. Просто разговор, — проговорил Савельев.

У Савельева было узкое лицо с острым подбородком. Серые, холодные глаза с прищуром и крупный, длинноватый, но ровный нос. Высокий лоб с залысинами над висками. В левой руке он держал планшет с бумагами. Пальцы у него были длинные и сухие. Он смотрел на меня и ждал.

— Хорошо, — ответил я.

Искандаров предупредил меня держать с ним ухо востро. Я понимал, что Савельев вряд ли желает мне добра. Но чтобы понять, как ему противостоять, надо было хотя бы точно убедиться в том, чего он хочет. И посмотреть, что для этого предпримет.

Я поднялся.

Мы отошли в сторону, подальше от костра, туда, где тени от саклей смыкались в сплошную темноту. Искандаров, тоже вышедший из мечети, проводил нас взглядом, но ничего не сказал. Только чуть нахмурился.

Савельев остановился у дувала. Достал из планшета лист бумаги, пробежал по