Млечный Путь, 21 век, номер 3(56), 2026 - Наталья Бахтина

– Я не об этом. Вам не кажется... что вы... делаете что-то не то?

– А вот это зря. Меня в этом не заподозришь. Я инструкции наизусть знаю, у меня грамот целая стопка. Мне даже медаль «В честь десятилетия празднования двадцатилетия» дали. А это – прибавка к пенсии.

– Но вы же человек, у вас есть совесть.

– Есть. Я её кормлю каждый вечер. Лучше, чем многие. И на пенсии планирую кормить. Наша гильотина – это прекрасно.

Внизу Жан замешкался, закрывая дверь в опору гильотины. Когда он обернулся, Бьёрн уже был далеко. Но Жан, всё же, крикнул вслед:

– И расскажи правду о нас всем, кому сможешь! Это важно, чтобы люди знали о нас и о нашей гильотине всю правду!

БРЕЗЕНТ

Пьеса в первом действии была незамысловатой, как дыхание самой жизни под ровным светом рампы. Интрига ещё дремала в кулисах, а пока зал и я в зале с удовольствием, расслабленно смотрели на красивых людей и на то, как на наших глазах сплетаются тонкие, многообещающие нити человеческих отношений.

Голоногая девица старалась казаться вульгарной, но когда она улыбалась на шутки беззаботного весельчака, огромные глаза её наполняла таинственная грусть. Самого весельчака, статного, лёгкого и легковесного в репликах, можно было принять за благодушного шалопая, однако хищная пластика тигра выдавала в нём внутреннюю спокойную силу.

Маленький сухонький дедок, мелькнувший в первом явлении, был слишком хорош для эпизодической роли – очень уж натурально, по-мха-товски он держался. А как отыгрывал лицом нюансы! Впрочем, супружеская пара средних лет также была бесподобна, даже в их позах, полуоборотах и полужестах читалось больше, чем могли бы сказать любые слова, написанные драматургом.

Во втором действии, во время дружеского застолья, на сцену вышли двое в строгих костюмах – с незапоминающимися лицами, спортивным телосложением и офицерской выправкой. Они деловито развернули кусок тюля и отгородили кисеёй стол от зрителей. А, ну понятно, чтобы бокалов было не видно – мало ли что в них, хоть они и пустые.

Когда на сцену вылетела девица, рядом с ней бежала ещё одна пара спортсменов в костюмах. Они сноровисто и озабоченно прикрывали серым парео красивые ножки героини, метаясь вслед за ней, порывистой.

Двое других корректных, молчаливых, но бдительных, укрывали мхатовского дедка целиком, с ног до головы – говорят, он что-то ляпнул за кулисами – то ли не то, то ли не тому. Отдельно прикрыли развёрнутую главным героем газету, а тюль у книжного шкафа старательно растягивали, с каждой минутой пряча всё больше корешков с названиями.

К концу действия чёрные костюмы и серая тюль заслонили уже всё действо. А тут ещё и неполадки со звуком начались – сначала актёры начали глотать отдельные слова, затем двое – а почему они всегда появляются парами? – подтянутых ребят в костюмах споро выволокли стремянку, один взлез на неё и умело срезал висящие над сценой микрофоны лишь на секунду мелькнувшим в крепкой руке ножом. За ставшей уже многослойной тюлью сложно было что-то разглядеть, но мне показалось, что парни в штатском заклеили пластырями рты кое-кому из действующих лиц.

Когда занавес распахнулся в начале третьего действия, зал увидел только брезент – от рампы до колосников, от кулисы до кулисы. За брезентом была тишина – минуту, другую, третью…

Мы досмотрели спектакль до самого конца, всё третье действие, все сорок минут. На поклон никто не вышел, зал не аплодировал. Все встали и потянулись к гардеробу. Некоторые неловко вертели в руках теперь уже не нужные цветы.

НА ОДНОЙ ВОЛНЕ

– И что, я смогу безгранично править нашей страной?

– Да хоть всей планетой, пап. Это математика.

Эмильяно Варгас не очень-то доверял наукам, особенно точным. По крайней мере, в его исполнении арифметика всегда давала лучший результат, чем ожидаемый по расчётам. Когда дело касалось прибылей, дважды два выходило не меньше шести, а если речь шла о налогах и возврате долга, то любые цифры и математические операции всегда приводили только к нулю. Но своему сыну президент верил, хоть тот и казался бестолковым – мотался по миру со своими лекциями о циферках и закорючках между ними.

– Хосе, если ты можешь сделать это – делай немедленно. У меня-то всё хорошо, но величие и могущество нашей страны шаткое. Кое-кто начинает поговаривать, что я засиделся во власти, а народ ноет, считай, непрерывно – то без интернета ему плохо, то без бензина, то без еды. Этим ненасытным подонкам постоянно чего-то не хватает. Того и гляди, вздумают спросить меня, куда я дел бюджет за пару-тройку десятилетий. А спрос, Хосе, в нашем президентском деле – дело последнее. Что тебе нужно, сынок, чтобы всё получилось? Хочешь, подарю тебе калькулятор? Или построю в столице институт высшей математики? Даже высочайшей – этажей на пять выше, чем в каком-нибудь Лондоне?

– Папа, мне нужно всего лишь убедить двоих моих коллег – девочку и мальчика – немного поработать на благо нашей великой державы.

– Убеждать – это моё, – кровожадно ухмыльнулся Варгас.

Месяц спустя за столом в роскошном до лёгкой тошноты дворце с наскоро сваренными поверх окон ржавыми решётками разговаривали трое. На стене, синхронно виляя хвостами маятников, висело пять одинаковых часов, показывающих одно и то же время.

– Да нельзя, невозможно идею старика Курамото так бездумно натягивать на целую страну, – горячился смуглый юноша с чёрным боб-каре, – спроси у социологов, политологов, психологов – не сработает.

– Поэтому я и собрал здесь не болтунов, а математиков – пожал плечами красавчик Хосе, лениво потянулся, достал кончиками длинных пальцев маятник часов, висящих над ним, и разбил синхронность – теперь этот маятник шёл не в ногу.

– Да запри меня здесь хоть пожизненно, я ничем не помогу твоему отцу, – взвыл чернявый.

– Папе, Викрам. И я, и весь народ называет его не отцом, а папой. У нас так повелось, и не нам с тобой ломать традиции.

– И папе не помогу. Я имею дело с точными расчётами, а не с чудачествами безразмерной шайки аборигенов.

– Викрам, ты настолько погряз в формулах, что слегка оторвался от жизни, – мягко усмехнулся Хосе, – а ведь за каждым уравнением кроется кусочек реальности. И наш учитель занимался не перестановкой знаков по бумажке, а изучением этой самой реальности. Чтобы можно было предсказывать её и управлять ею.

–