Млечный Путь, 21 век, номер 3(56), 2026 - Наталья Бахтина

– А если бы он все-таки умер?

– Он все равно был обречен. А так появился шанс. Уж лучше испытывать препарат на таких больных. В любом случае, это лучше, чем убивать кроликов.

Миниатюры

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

ЧУДО АТЕИЗМА

Эту историю Сидоров любит рассказывать даже когда не сильно и выпьет. И хотя проверить ее подлинность нет никакой возможности, она все равно чертовски любопытна. Приведу ее вам в том виде, как услышал от своего старого знакомого.

Все случилось в конце девяносто восьмого, очень давно, еще в прошлом веке. В то время Сидоров вместе со всей страной переживал сложные времена: работу потерял, долги приобрел, жена хоть и ушла, но взамен себя оставила тещу, камнем повисшую на шее молодого человека, моему знакомцу не было и тридцати. Немудрено, что во многом он тогда разочаровался, многих стал сторониться, а чудом избавившись от матери жены, для этого пришлось дважды обанкротиться, обратился к истокам; сперва своим, вспомнив о национальности мамы, а после и своего народа, обратившись в загс для перемены фамилии на исконную – Сидорович.

Дальше – больше. Сидоров покатился по Наклонной улице, где нашел дорогу к храму, то есть, молельне, конечно, связался с людьми в темных костюмах и пейсах, со святыми писаниями тершихся в проулках возле синагоги, нахватался от них цитат и языка, стал нелюдим, сосредоточен и вдумчив. Его видели у ешивы, куда молодой человек заглядывал на вечерние курсы, а под конец года, сдав вступительные экзамены, подготовился к самому важному испытанию новообращенных – циркумцизии или обрезанию, как по-простецки называл эту процедуру сам раввин. Он недавно вернулся из Израиля, где полгода на водах Мертвого моря повышал квалификацию, немудрено, что теперь именовал себя не иначе как супер-рабби.

Операцию назначили на сочельник, к этому святому акту обращаемый и присные подготовились загодя. Сидоров вызубрил канон, а раввин привел десятерых хмурых плечистых мужиков, долженствующих являться народом Израилевым в доме слуги божьего, попросту миньяном. Моэлем же, то есть хирургом, свершающим таинство, стал его брат Соломон (чего выносить сор из избы?), прежде работавший по схожей специальности в институте красоты и на своем веку окоротивший не один уд и язык.

После того, как рану торжественно посыпали плауном, мужики, наконец, заулыбались, стали жать руки и поздравлять обращенного, чокаться и напевать, а Сидоров, потерявший плоть и кровь, но обретший достоинство, принимал все подряд, и совсем захмелевший поздним вечером добрался до дома. В постель провалился как в бездну. Но тотчас пришел в себя: у его постели вдруг все осветилось.

Сидоров честно надеялся на явление ангела, захотевшего указать обращенному его путеводную звезду, которую оному весь день желали, но сияние исходило из иного источника, тоже имевшего вид человека.

Молодой человек признал вошедшего и вздрогнул всем телом.

– Петр Алексеевич? – ошарашено вопросил Сидоров. Кропоткин снял нимб с головы, спрятал его в карман и поклонился.

– Камо грядеши, Сидоров? – вопросил ученый муж, недовольно хмурясь. Вопрошаемый вострепетал, но взял себя в руки.

– Я теперь Сидорович, – ответил он.

– Себя не изменишь, – отвечал философ. – Изнутри ты все одно Сидоровым остался. И чтоб тебе это было понятней, попробую доказать. Но прежде спрошу, зачем ты отрекся от истинного знания в пользу религии?

Молодой человек потупился:

– Простите, Петр Алексеевич, но что мне ваше знание дало? Ни друзей, ни соратников, ни, как выяснилось, любимой, бросившей меня на произвол собственной тещи. А я всего лишь хочу обрести веру, надежных товарищей и защиту от всех прежних невзгод.

– То есть, ты думаешь найти в боге заступника, а в мирянах друзей?

– Братьев по вере.

– Тогда позволь напомнить, что, обретя их, тебе пришлось отречься от всего прошлого. Как ты знаешь, неверных иудеи называют гоями, им без надобности запрещено даже общаться с такими людьми. Значит, и тебе не будет возврата к прежним друзьям и знакомым.

– Не больно и хотелось, – заметил Сидоров. Внутри шевельнулось что-то, но он это что-то тотчас шуганул.

– К родным и близким. Ко всему прежнему большому миру. Теперь твой мирок окаймлен всего одной книгой – Торой, и ее толкованиями, пояснениями, восхвалениями и прочими богоспасаемыми трактатами. Теперь ты обязан поверить в то, над чем прежде зубоскалил, а еще выучить не только десять заповедей, это ладно, но и те, что ограждают всякого избранного от случайного или умышленного их нарушения, числом шестьсот тринадцать; есть среди них и те, что кажутся несусветными, вроде запрета на всякое дело в субботний день или поедание нечистых животных, или даже стрижку. Да, ты скоро будешь похожим на меня, – мягко улыбнулся Кропоткин, потрясая окладистой бородой и кудрями до плеч. – Тебе станет доступно одно развлечение, одна работа и одна суть в жизни – почитание бога и всех его проявлений, их, как помнишь, десять единиц, а еще святых отцов и учителей, познавших книгу так, что им настоятельно захотелось выговориться. Речения их составили Мишну: что-то вроде «Диалогов» Платона только о законах божьих, не попавших в основной свод уложений Моисеевых по причине отсутствия должного количества скрижалей у пророка.

– Я не страшусь этого, – отвечал решительно Сидоров, хотя в душе и поежился. Кропоткин будто почуял это.

– Так ли? – улыбнулся философ. – Теперь твоя жизнь переменилась и состоит из двух первоочередных вещей: неустанного следования бесчисленным заповедям и почитание учителей, наставников и просто чистокровных людей рода первосвященников, стоящих по определению на ступень выше тебя, числом ничуть не меньшим. Это я о рабби Кагановиче и твоих крестниках, пришедших на обрезание больше потому, что им за это все грехи простятся. Плюс выпивка за твой счет.

– Но братья Коганы, Кацы, Капланы и примкнувший к ним Кон вовсе не родственники рабби.

– Очень дальние, ибо ведут род напрямую от колена Ааронова, жреца Первого храма, о чем и говорят их фамилии. На деле они давно меж собой породнились, ибо трудно потомкам сохранять чистоту крови при таком количестве погромов и ограничений на женщин. Хоть бы многоженство вернули, как в Йемене, – снова улыбнулся ученый муж.

– Вы говорите как антисемит, – зачем-то ляпнул Сидоров. Улыбка собеседника стала еще шире.

–