Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Однако ж твои кивки означали…

– Что я слышу его ответы и понимаю их. Всего-то навсего. Моё дело – отыскать Шёлка, благо божок подтвердил, что он здесь, и увезти его в Новый Вирон. Домой мне хочется, Выжлец, к Взморник и двум оставшимся при нас сыновьям. В отлучке я, кажется, уже около года… представь, что чувствовал бы ты сам, на целый год разлучившись с Пижмой!

– Разве твою жену зовут Взморник? По-моему, ты как-то иначе её называл.

– А я сказал «Взморник»? Прошу прощения. Жену мою зовут Крапивой… однако мы отвлеклись от главного. Суть в том, что я дал обещание. И, дабы сдержать клятву, рискнул всем… но проиграл. Потерял всё. В лицо мне смотришь, Выжлец? Взгляд чувствую.

– Ну да, а что?

– Лицо это не моё. Правда, возможностей разглядеть собственное отражение мне пока что почти не представилось, но и не нужно: пальцы подсказывают. Пальцы, должен сказать, тоже не мои. И ростом я на самом деле вовсе не так высок, и далеко не настолько худ. Служа поселению, я, видишь ли, потерял себя самого. И после всего, что пережил, в сторону не сверну. Не сверну, даже если так велят все боги Майнфрейма. Ну а теперь: что ты собирался сказать о Свине?

– Потерял… себя самого потерял? Как это?

– Это я обсуждать не готов. Прежде всего, потому что ты не поверишь ни единому моему слову, а во-вторых, потому что у нас с тобой уговор. Я со своей стороны его выполнил. Рассказал, чего хотел от меня божок, и, мало этого, объяснил, отчего не стану этого делать. Теперь очередь за тобой. Что ты собирался, да так и не собрался сказать о Свине?

– Ну… нет, не это, однако что-то он очень уж долго не возвращается.

– Вижу. Вижу и не берусь судить, вернётся ли он к нам нынче ночью и вернётся ли вообще. Будь добр, исполни уговор со своей стороны.

– Сейчас, сейчас, но вначале позволь предупредить: там не всё правда. Что сказать собирался, я расскажу, только я же об этом с тех пор поразмыслить успел, а теперь, поразмыслив, кое от каких слов откажусь.

Сделав паузу, Выжлец перевёл дух.

– Так вот, стало быть, что я собирался сказать. Сказать я собирался, что мы с тобой ладим прекрасно. Выжлец и Бивень… чем не название для небольшой гостиницы высоко в горах, а? Но ещё хотел я сказать, что Свин мне совсем не по нраву. Вот эти слова и беру обратно. Сказать я хотел, что Свин мне не по нраву и что тип он, по-моему, не на шутку опасный…

– Свин… Хор-роший!

– И ещё – да, гостиницу, где остановиться хочу, назвать собирался. Называется она «У Горностая», и хотел я сказать: вот распрощаемся мы, пойдём каждый своей дорогой – приходи туда, живи со мной, только Свина не приводи.

– Весьма великодушное предложение! – Говорящий улыбнулся, по-прежнему не сводя глаз с потолка. – Благодарю тебя. Искренне благодарю.

– Так вот, о чём я: насчёт того, что Свин мне не по сердцу, – неправда это. Неправда. Боюсь я его. Громадный, силищи в нём немерено, а слепота, я так думаю, озлобила его здорово. Оно и неудивительно: я бы, лишившись зрения, тоже, наверное, озлобился бы на всех вокруг, – нервно хихикнув, прибавил Выжлец, – так что Свина за это упрекать даже не думаю… однако страху он на меня всё равно нагоняет, сам понимаешь. Я молодой ещё, а Пижма, может, уже и первенца нашего носит, и гибнуть мне, знаешь ли, как-то совсем неохота.

– Ну, гибнуть и нам, старикам, уверяю тебя, не хочется вовсе. Итак, стало быть, неприязни к Свину ты не питаешь. По нраву ли он тебе?

– Э-э, – не слишком уверенно промычал Выжлец. – Да. Да, ещё как. Боюсь я его по-прежнему, однако нравится он мне, спору нет.

– И мне тоже. От всего сердца благодарю тебя, Выжлец. И за предложенный приют – возможно, сим щедрым предложением я ещё воспользуюсь – благодарю, но более всего за доверие.

Выжлец сглотнул.

– Если хочешь, приводи и Свина.

– И вновь благодарю тебя, на этот раз от его имени. Твоё великодушие просто-таки беспримерно.

– Помнится, ты говорил: то, что я собирался сказать, да так и не сказал, важным оказаться может… Да, понимаю, важного тут ни крохи, однако это всё. Всё, что я сказать хотел.

– Ошибаешься, Выжлец. Всё это, как я и думал, многое, многое значит. Не сделаешь ли ты мне ещё одно одолжение? Конечно, ты уже сделал для меня столькое, что неудобно просить, однако я всё-таки попрошу. Сделаешь?

– Можешь не сомневаться! Какое?

– Ложись спать.

– Так ведь я думал… Свин что-то не возвращается. По-моему, ты тоже заметил… вот я и подумал: может, надо сходить поглядеть, самому заняться тем, ради чего он ушёл, – мебель старую на дрова поискать или отодрать где-нибудь пару досок.

– Огонь… кор-рм, – объяснил Орев.

– Не нужно. Будь добр, ложись спать.

– Холодает же.

– Придётся потерпеть. Ложись. Будь добр, ложись.

* * *

Лёжа на спине, заложив руки за голову, он принялся разговаривать с самим собой, пересказывать самому себе, как Иносущий, воспользовавшись отделяющим мгновение от мгновения мигом, коснулся патеры Шёлка во дворике для игры в мяч, и как он сам продолжал играть, ни сном ни духом не ведая о только что происшедшем судьбоносном событии, не подозревая ни о чём, кроме продолжающейся игры, ни о чём, кроме выхваченного из его руки перед самым броском мяча, ни о чём, кроме того, что ему никогда не сравниться в мастерстве с патерой Шёлком, ни о чём, кроме ясного неба да одинокого летуна, распростёрши крылья, парящего на фоне солнца чёрным крестом, знаком сложения, означающим, что к круговороту прибавилось нечто, изменившее его отныне и навсегда, что бог богов, столь долгое время пребывавший вовне, витает теперь и здесь, внутри, тихим, еле заметным бризом много сильнее ревущей, свищущей на сто голосов бури Паса…

А также, что сам он – раскрашенная деревянная кукла в синем плаще, марионетка на ниточках, облачённая в синюю краску вместо плаща фигурка на крышке музыкальной шкатулки, не ведавшая о происходившем, пока шкатулка безмолвствовала, пока хитроумная, блестящая сталью пружина не раскручивала кольца, приводя их с партнёршей в движение, заставляя кружиться, откалывать безумные коленца, предписанные для мелодии, наигрываемой зубцами стального гребня, поющего себе самому о девице, заплетающей косы при свете свечи, о девице, примеченной из-за окна бродягой, воришкой, забравшимся в отцовский сад поужинать, подкрепиться яблоками, тем более драгоценными,