Боги, забытые временем - Келси Шеридан Гонсалез

Мара приобняла ее за плечи, и Руа расплакалась.

– Мне надо было пойти с тобой, – сказала Мара.

Руа не знала, сколько времени они так просидели, но проснулась она в своей постели, одетая в ночную рубашку.

Сквозь занавески пробивался бледный свет солнца, но Руа не хотела никакого света. Она перевернулась на другой бок и снова уснула.

* * *

– Что значит, она еще спит? С меня довольно. Прошло уже две недели. – Флосси ворвалась в спальню Руа. – Эмма! Вставай!

– Уже встаю, – простонала Руа, садясь на постели. Ей удалось убедить Флосси, что она заболела простудой, и все это время мучилась чувством вины и ждала новостей с Грин-стрит.

– Лорд Данор приглашает нас в оперу сегодня вечером. Мы будем сидеть в его ложе, и я сказала ему… ой, боже правый!

– Что такое? – Руа испуганно оглядела комнату.

– Твое лицо! Твое прелестное личико! – воскликнула Флосси. – Теперь все пропало!

Руа предположила, что речь идет о порезе у нее на лбу, но не стала смотреться в зеркало. Флосси увидела ее впервые после того случая на Грин-стрит. Она заявила, что у нее слишком много светских мероприятий, и рисковать заразиться от дочери, чем бы та ни болела, она не может. Но Руа знала, в чем дело. Всем было лучше, когда она не выходила из дома.

– Что с тобой произошло?

– Ну… – Руа попытался придумать что-нибудь более-менее правдоподобное. – В тот вечер, когда вы были в музее…

– Я в курсе общих временных рамок, – огрызнулась Флосси.

Руа быстро взглянула на Мару, которая вошла в ее спальню.

– Я была в золотой комнате и споткнулась, – сказала она. – Споткнулась о юбку, упала и разбила лицо о маленького золоченого льва рядом с камином. Может, поэтому я и болела. От нервов.

– Ты споткнулась и упала на льва, – медленно повторила Флосси.

– Да.

– Это правда? – спросила Флосси у Мары.

– Да, миссис Харрингтон, – ответила та.

Флосси покачала головой.

– Тебе не хватает внимания? Ты собираешься единолично поставлять материалы для скандальной хроники в течение всего года?

– Мне очень жаль, – сказала Руа.

– Не сомневаюсь, – фыркнула миссис Харрингтон и опять обратилась к Маре: – Принимайся за дело. Через шесть часов мы отправляемся в оперу, и этого ужаса у нее на лице не должно быть заметно. Если бы я знала, как оно будет, то попросила бы мадам Мальвину сшить тебе маску на все лицо.

– Маску на все лицо?

– Нам повезло, что модистка ее уровня шьет тебе платья. – Миссис Харрингтон открыла шкаф и достала вечернее платье цвета фуксии. – Пришлось отдать целое состояние, но оно того стоит. Я слышала, что сейчас к ней уже не попасть. У нее все расписано до декабря! Кстати, благодаря нам.

Руа закатила глаза. Мысль, что огромный успех мадам Вебстер – это заслуга Флосси Харрингтон, которую еще в середине этого лета не принимали ни на одном великосветском собрании, была просто чушью.

– Это правда. Они тебя презирают, но копируют твой гардероб. Мадам Вебстер запустила новую тенденцию в моде с тобой во главе. Я уже потеряла счет, сколько видела молодых женщин в точно такой же амазонке, как у тебя.

– Но я тот день даже не ездила верхом.

– Зато тебя видели с лордом Данором, – сказала Флосси. – Я не уверена, что ты понимаешь, какое впечатление он произвел на манхэттенских дам. Я уже устала тебе повторять. – Теперь уже Флосси закатила глаза. – Все хотят за него замуж. А он проявляет интерес к тебе. Вряд ли ты его покорила своим обаянием. Значит, дело в нарядах. Все просто.

У Руа уже не было сил обижаться.

– Да, именно то, что нужно, – сказала Флосси, указав на платье, которое вынула из шкафа. – С таким декольте никто не будет смотреть на твое лицо.

– Ты уверена?

Руа показалось, что платье было уж слишком фривольным.

– О тебе все равно говорят и будут говорить. Лучше уж о груди, чем о разбитом лице. И, полагаю, лорд Данор это оценит.

Руа сделала глубокий вдох.

Флосси оценивающе оглядела ее и направилась к двери.

– Тебе надо чаще болеть, моя милая. Ты так исхудала, – сказала она, словно делая дочери комплимент.

Руа очень хотелось запустить в нее туфлей.

– Я так рада, что ты наконец встала с постели, – сказала Мара, как только Флосси ушла.

Руа повернулась к ней.

– У меня просто не было выбора. Финн пригласил нас в свою ложу в опере. Мечта Флосси сбылась.

– Кстати, о лорде Даноре. Он постоянно справлялся о твоем здоровье, – сказала Мара.

– Правда? – удивилась Руа.

Мара кивнула.

– Он очень тревожится. Я никогда не видела его в доме так часто, как в эти последние две недели.

Руа взяла с туалетного столика позолоченную щетку и провела ею по волосам. Ей нужно найти его и убедиться, что он никому ничего не сказал. Она не знала, что будет делать, если всем станет известно о ее злоключениях на Грин-стрит.

– Ты готова рассказать, что случилось? Я так волновалась, – сказала Мара.

Руа не могла рассказать Маре правду, почему она столько дней пряталась в своей комнате. Во всяком случае, не всю правду.

– Лили Стивенс меня обманула. Никакого чаепития не было.

Мара ахнула, прикрыв рот рукой.

– Не может быть! Как жестоко! Ты поэтому и не выходишь из комнаты?

– Мне страшно подумать, что будет, если Флосси об этом узнает. Она точно отправит меня в лечебницу.

– Она не знает! Это точно. Никто об этом не слышал, – заверила ее Мара.

Руа не верилось, что Флосси не растрезвонила по всем знакомым, что ее дочь получила приглашение на чай от самой Лили Стивенс. Стивенсы – crème de la crème[2] здешнего общества. Флосси не преминула бы рассказать всем и каждому, что ее Эмма, считающаяся паршивой овцой, вращается в тех же кругах, что и Лили, – хотя бы лишь для того, чтобы доказать, что Харрингтоны достойны войти в высший свет. Возможно, они со Стивенсами посещали разные мероприятия, и поэтому до Флосси не дошли слухи, что Лили обманула Руа.

Но почему Лили с Аннеттой до сих пор никому ничего не сказали? Очевидно, что они собирались унизить Руа. Так чего же они медлят? Может быть, им просто хочется продлить ее мучения? Если так, то их план удался. Ее дни проходили в непрестанной тревоге, в ожидании, когда Флосси ворвется к ней в комнату и заявит, что она не потерпит такого позора и с нее уже хватит.

Но после убийства того мужчины у Руа не было сил что-либо предпринимать. Она погрузилась в холодные глубины печали, не зная,