Безродный - Шурик Сливкин

Новая табличка на двери с пыльной ручкой. Кабинет, который существует, но в котором никто не работает. Имя, которого никто не знает.

— Лёх. Зимин — когда появился?

— Не знаю точно. Но табличка — свежая. Краска сохнет дня три-четыре. Значит — повесили где-то неделю назад. Может — десять дней.

Неделю назад. Примерно тогда, когда Рысин ещё был здесь. Примерно тогда, когда регистрация на турнир ещё была открыта.

— Зимин уехал с Рысиным?

— Не знаю. Но — его нет. Кабинет — закрыт. Табличка — есть. Человека — нет.

Призрак. Ещё один. Зимин К.А. — кабинет без человека. Серов Н. — имя без ранга.

Два призрака. Один — уехал. Другой — приехал.

Или — это один и тот же?

Нет. Разные имена, разные контексты. Зимин — «инструктор по специальной подготовке». Серов — «внешний допуск» на турнир. Если это один человек — зачем два имени?

Если — разные…

«Рысин уедет. Но не один.» Не один — с Зиминым. С человеком, который появился в Академии — и исчез. С кем-то, чья работа — «специальная подготовка». Чья?

Кирилла? Серова? Обоих?

Мысли наслаивались — как фиолетовый осадок, слой за слоем. Кирилл потёр переносицу. Лёха сидел напротив, тетрадка на столе, красные глаза.

— Лёх. Спасибо. Это — важно.

— Правда?

— Правда. Ты нашёл то, что не нашёл бы никто другой.

Лёха расплылся в улыбке — той самой, без бокового зуба, широкой, мальчишеской. Потом — посерьёзнел.

— Кирилл. Турнир. Ты — справишься?

— Справлюсь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Лёха встал. Забрал тетрадку. На пороге — обернулся.

— Я буду считать. На каждом твоём бою. Шансы, тайминги, паттерны. Как батя учил. Если увижу что-то — скажу.

— Договорились.

Лёха ушёл. Дверь закрылась.

Кирилл сидел в тишине комнаты 412. Тетрадный лист с турнирной сеткой — на столе. Тридцать два имени. Тридцать одно — знакомое. Одно — нет.

Серов Н. Призрак в таблице.

Зимин К.А. Призрак в кабинете.

Рысин. Призрак за горизонтом — уехал, но — вернётся.

И — аноним. Главный призрак. Тот, который знает обо всех остальных.

Кирилл лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном. Декабрь. Холод. Тринадцать дней до турнира.

Тринадцать дней, чтобы подготовиться к бою с Башировым. К возможному бою с Данилой. К возможному бою с Артёмом. К возможной встрече с Серовым — в финале, если оба дойдут.

Тринадцать дней, чтобы остаться невидимым. Пламя — белое, тусклое, стабильное. Маска — на месте. Фиолетовый — под контролем. Марго — каждое утро, пятнадцать минут, золотой-лавандовый свет.

Тринадцать дней.

Кирилл закрыл глаза.

В темноте за веками — не фиолетовый. Не белый. Просто — темнота. Пустота. Тишина.

И в этой тишине — одно имя, которое не давало уснуть.

Серов.

Кто ты?

Зачем ты здесь?

И — что ты покажешь, когда выйдешь на арену?

Ответа не было. Пока — не было.

Но турнирная сетка висела на стене Большого зала — тридцать два имени, шестнадцать пар, одна вершина. И где-то в этой сетке — в нижней половине, в правом углу, последним номером — стоял призрак.

Который через тринадцать дней обретёт лицо.

Глава 16: Первая кровь

Четырнадцатое декабря. Арена.

Кирилл проснулся в шесть — за три часа до первого боя. Не по будильнику — по инстинкту. Тело знало: сегодня — другой день. Мышцы были собраны ещё до того, как мозг включился, Ядро — плотное, свёрнутое, как кулак в перчатке.

Потолок. Трещина-молния. Серый декабрьский свет за окном — тусклый, плоский, без теней. Первый снег лёг ночью — Кирилл видел его на подоконнике, тонкую белую полосу, нетронутую.

Процедура у Марго — в семь. Как каждый день, как ритуал, как молитва.

Медблок. Кушетка. Мундир — снят. Марго — руки на рёбрах, золотой-лавандовый свет, привычные пятнадцать минут. Но сегодня — дольше. Двадцать. Марго работала тщательнее, глубже, как будто вычищала каждый миллиметр.

— Запас, — сказала она, не поднимая глаз. — На арене будет нагрузка. Ядро активируется, седьмой канал — среагирует. Фиолетовый проступит быстрее, чем обычно. Я гашу с запасом — чтобы к вечеру не вылезло.

— Сколько у меня?

— Один бой — нормально. Два — на грани. Три — приходи сразу после каждого. Без пауз.

— Понял.

Марго убрала руки. Посмотрела на него — снизу вверх, сидя на стуле, каштановые глаза с золотыми крапинками.

— Кирилл. Не поглощай. Что бы ни случилось — не поглощай. На арене — датчики. Те самые. «Вьюга» в спящем режиме, но один всплеск — и она проснётся. И Рысин вернётся.

— Знаю.

— Знаешь. Но когда тебя будут бить — тело забудет, что знает. Помни за него.

Кирилл натянул мундир. Тренировочную форму — позже, перед боем. Сейчас — мундир, завтрак, рутина. Обычный день. Притвориться, что обычный.

В столовой — непривычно. Шумнее, ярче, электричнее. Турнирный день: даже каша пахла иначе — или казалось, что пахла, потому что воздух вибрировал от ожидания. Двести курсантов, и каждый второй обсуждал сетку, шансы, ставки.

Лёха сидел за привычным столом — с тетрадкой, разумеется. Перед ним — исписанный лист: имена, проценты, стрелки. Батина школа.

— Обновил, — сказал Лёха, подвинув тетрадку. — Баширов. Я нашёл ещё два его спарринга в архиве — второкурсные, закрытые. Стиль — давящий. Выходит в центр, ставит каменный щит перед собой, двигает его вперёд. Медленно, неотвратимо. Как бульдозер. Противник пятится — упирается в стену — Баширов добивает.

— Слабости?

— Одна. Щит — спереди. Всегда спереди. Фланги — открыты. Он не разворачивается: слишком медленный, слишком тяжёлый. Если обойти — он уязвим.

— Обойти бульдозер. Легко сказать.

— Ну ты же быстрый. — Лёха поправил очки. — Ты — самый быстрый на курсе, Кирилл. Может, в Академии. Если не считать Ледовскую, но она быстрая по-другому — она не двигается, она замораживает.

Быстрый. Да. В прошлой жизни — мастер Ро говорил: «Скорость — это не ноги. Скорость — это решение. Тело догонит, если голова успеет первой.»

— Спасибо, Лёх. Пригодится.

— Ещё кое-что. Баширов — левша. Щит он ставит левой. Правая — бьёт. Если обойдёшь слева — попадёшь в зону удара. Справа — в слепое пятно.

Левша. Щит слева. Обходить справа.

Лёха — Искра на троечку, нерабочий чайник, лопоухий. И — лучший аналитик, которого Кирилл встречал за обе жизни. Не из-за ума — из-за внимания. Лёха видел то, что другие считали неважным. Деталь, мелочь, процент — из них складывалась картина, которую не рисовал никто.

Девять