Кто вы, профессор Верещагин 1 - Татьяна Матуш

ушах возник низкий гул, как будто где-то далеко, возможно, в прошлой жизни шел на посадку тяжелый, транспортный самолет. В его брюхе сидели в полной боевой готовности десантники, ждала техника — а визу был такой же лес, ощетинившийся секретами… Мы этого тогда не знали и предположить не могли, операция была такая секретная, что даже командир вскрыл конверт только в воздухе.

Оказалось, ерунда полная все эта секретность. Боевики откуда-то все знали заранее: и время, и точку сброса, и численность.

Самая разгромная операция за все время моего контракта, из окружения нас вышло всего четверо. А до своих добрались трое: я, Змей и Рыбак. Елка умерла в дороге от очень скверной раны. Успели бы донести — спасли, но — не судьба.

К чему вспомнилось? Да еще так ярко, я даже запах пороха почувствовал и выстрелы услышал.

Или это не глюки? Со стороны моста и правда стреляли. Какого черта? По плану сначала кони, потом Смородин ныряет в кусты, чтобы добраться до хутора. Выстрелы в той стороне должны были прозвучать через час-полтора… И это был точно не Ярик! Сколько там патронов в его стареньком Лефоше: 5 или 6? Тут было явно больше, и палили не из его ствола. Уж ружейный выстрел с револьверным я не спутаю.

Я уже успел перелезть через низкий плетень и сейчас аккуратно стек по стене вниз, чтобы не изображать из себя мишень в лунном свете. Дверь тихонько, почти неслышно скрипнула. Похоже, жандармы не только квасили хлебный самогон, но и несли службу. По мере оставшихся сил.

Выстрелы они услышали. На крыльце показался невысокий коренастый мужичок в одной рубахе, без гимнастерки, зато в фуражке. Штормило его знатно, баллов пять, а то и все семь. С крыльца он навернулся, но шею не свернул и даже ничего себе не повредил. Выматерился, встал сначала на четвереньки, потом на ноги и зашарил пятерней по кобуре.

Собирался подать сигнал? Я бесшумно шагнул вперед и рукоятью Макара приложил его в аккурат по основанию черепа. Полчаса отдохнет. Земля теплая, дождя нет — не простудится.

Хотя… смысл ему там валяться? Я огляделся, заметил дверь сарая, который принял за дровяник, открыл, заглянул внутрь, посветив себе спичкой — это оказалась конюшня. Флегматичный крестьянский сивка проснулся, посмотрел на меня без понимания, но и без раздражения: «Ходят тут всякие…» Выстрелы его, похоже, вообще не беспокоили. Ну и правильно, не его лошадиное дело кто там и кого.

Когда я, тихонько шипя, затащил пьяного и оглушенного жандарма в конюшню, сивка только переступил с ноги на ногу и тихонько фыркнул, не одобряя то ли ночные визиты, то ли сивушный перегар и непотребное состояние гостя.

— Потерпи, — бросил я, — к утру тебя спасут от этого общества. А, может, и раньше.

Конюшню я запер на засов, а с мельницей повозился и с третьей попытки сладил-таки с неподатливым навесным замком. Вообще, насколько я помнил, дверей в деревнях не запирали… но то деревня, а то одинокая мельница на отшибе, мало ли кого занесет.

Вот, например, меня.

Выбраться, конечно, выберутся. Деревенский дом — не подвал. Есть ход на двор, через подпол, через окно — тут не высоко. Но минут пятнадцать форы у меня есть, а если и второй в таком же состоянии, то все пол часа.

Жаль, верхом ездить необучен. А с другой стороны — чужая лошадь, да ночь, да еще такая веселая. Поймают — докажи, что не конокрад. А этих деятелей в российской глубинке даже полицейским не сдавали, просто забивали полешками насмерть всей общиной. Лошадь же! Понимать надо. Без нее ни землю вспахать, ни дров привезти. Смерть всей семье. Поэтому жалости к конокрадам не было ни на медяшку.

Что ж, сивке повезло, останется в родном стойле. А мне к мосту, благо, тропинка вдоль реки тоже имелась, а луна поднялась еще выше. Если что — я тут просто гуляю. Свежим воздухом дышу. Никаких ориентировок на меня нет и быть не может, документы вполне надежны и будут надежны еще год (пока моего подельника не схватят за шкребень и не упекут в арестантские роты).

А шарахаться по лесу мне было некогда, перестрелка сначала набрала обороты, а потом вдруг резко стихла. Кто понимает — плохой знак.

Тихо говорила речка, перекатываясь по спинам торчавших валунов. Светила луна. На окраине деревни лаяли псы, взбудораженные перестрелкой, вскоре к ним присоединились громкие голоса.

Я прибавил шагу, торопясь выяснить масштаб катастрофы. Может быть ничего особенно страшного и не случилось, просто деревенские парни решили «наехать» на жандармов, а те постреляли в воздух для острастки…

Странное, сосущее чувство внутри не отпускало. Словно что-то глубоко внутри уже знало — все пошло по самому худшему сценарию, и как бы я не трепыхался, ничего исправить нельзя.

Стоп. С таким настроением ни в бой, ни в разведку не ходят — лучше сразу утопиться, по крайней мере никого не подведешь.

Я немного замедлил шаг, подышал: вдох на счет до восьми, задержка дыхания на пять, выдох на семь. Вибрирующие нервы откликнулись на привычное действие. Стало легче. Тревога никуда не делась и властно гнала меня вперед, но, по крайней мере, я мог ее контролировать.

…Меня спасла настороженность. Пикетов на кабаньей тропе я не ждал, но по сторонам поглядывал, просто на всякий случай. Мало ли, зверь какой решит ночью сходить к реке попить. Для тех же кабанов или волков ночь — самое время и для охоты, и для других дел.

Сначала я услышал звук, словно отодвинулась ветка. Умное тело, не дожидаясь команды головы, кувырком ушло с тропы и пуля просвистела мимо, чуть ли не в полуметре от меня.

Тяжелое тело навалилось сверху, медведь — не иначе, и сразу приняло меня на классический удушающий захват.

— Степан, оставь, — расслышал я сквозь нарастающий гул в ушах, — не тронь, этот господин со мной!

— А чего он со стороны мельницы шел, аккурат где засада?

— Отпусти, придушишь. Сейчас объясню, только дай вздохнуть мужику, ради всех святых и грешных, еще один труп нам без надобности.

Я сидел прямо на земле и приходит в себя. Болела шея, болела грудь, покалывало в боку но, в целом, самочувствие было сносное.

Если не считать черного отчаяния, которое затопило меня как холодная вода из омута, и плескалось даже не по грудь — по ноздри.

Рядом со мной, руку протяни и коснешься, на рогожке, лежала девушка с тонким