Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Пересменка прошла без нашего участия. Ксюша пришла в палату в девять с небольшим и обнаружила, что Плюшка спит в вольере, а у гнезда сидит второй.

Любовь Степановна внесла это в график отдельной графой.

— Пишу так, смена с восьми до восьми, — объявила она. — Кормление на посту, там же. У них там свой порядок, я в него не лезу, я его обслуживаю.

Я осторожно планировал день, в смотровой, за чашкой кофе.

Сеанс вчера сорвался на самой верхней точке. Феликс дошёл до края и не шагнул, потому что в дверь постучали, и как это на нём отразилось, я не знал. Давить нельзя. Возвращаться к теме первым тоже, потому что любой мой вопрос он услышит как требование.

Значит, очередь передвигается. Нюша готова и напоминает об этом каждые полчаса, вчера напомнила четырежды, причём дважды с уточнением про яблоки в карамели, которые полагаются участникам протокола по её личному мнению.

Я допил кофе и вышел в холл, чтобы сказать Ксюше про заказ препаратов.

С антресоли на стойку передо мной слетел Феликс.

Сел он ровно, сложил крылья и выпрямился. Перья лежали волосок к волоску, грудь белая, чистая, спина прямая.

За его спиной, в дверях коридора, стояла делегация.

Нюша в первом ряду, помытая и подозрительно молчаливая. Пуховик рядом с ней. На косяке, в двадцати сантиметрах над ними, идеально повторял фактуру дерева Паскаль, я его заметил только потому, что он шевельнул кончиком хвоста.

Феликс посмотрел мне прямо в глаза.

— Я готов, — сказал он, чеканя каждое слово. — Начинаем.

Глава 18

Смолина разложила препараты слева от Феликса и рядом поставила планшет. Ксюша стояла справа, с полотенцем через локоть. Нюша и Паскаль устроились у дальней стены, на оговорённой дистанции, Пуховик занял место у двери. Я встал у входа, откуда всех видно.

— Прежде чем приступить, — объявил Феликс. — Прошу занести в протокол.

Голос у него дрожал на каждой второй гласной. Он это слышал и продолжал говорить.

— Пункт первый, — сказал он. — Показания даются добровольно, по собственной инициативе личного состава. Пункт второй. Сведения, порочащие честь и достоинство коменданта, оглашению не подлежат и в письменные носители не заносятся. Пункт третий, при обнаружении материалов, компрометирующих учреждение, процедура немедленно прекращается. Пункт четвёртый…

— Критерии остановки у меня, — сказала Смолина, не поднимая головы от планшета. — Пульс выше двухсот сорока, дыхание чаще ста двадцати, судорожная активность любой степени, — весомо сказала она. — При любом из трёх я останавливаю сеанс, и моё решение не обсуждается. Дозировки тоже у меня. Всё остальное, лирика.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

— Лирика? — спросил он.

— Лирика, — повторила Смолина. — Устав тебе там не понадобится.

Голос дракона накрыл стационар и остановил спор на середине слова.

«Туда, куда мы пойдём, ты попал раньше всех уставов. Там их ещё не было. Ни твоих, ни чужих».

Феликс замолчал.

Он стоял на столе, взъерошенный на груди, и было видно, как у него от дыхания ходят перья. Регламент кончился, до сеанса оставалась минута.

Ксюша протянула руку и начала гладить его по спине.

Она делала это как всегда, двумя пальцами, вдоль пера, от затылка к плечам. Феликс продержался три движения. На четвёртом он прикрыл глаза и доверчиво прижался головой к её ладони, всем весом, чего про посторонних никогда себе не позволял.

— Начинаем, — сказал он тихо.

Смолина ввела препарат.

Дальше пошла работа.

«Слой», — сказал Вэллор.

Пауза.

«Тяжёлый. Старая прошивка, лежит давно и слежалась. Такую не снимают, её приходится расслаивать».

— Пульс сто девяносто, — сказала Смолина. — Ровный.

«Иду глубже. Точка входа есть».

— Что там? — спросил я.

«Зелёный свет».

Ксюша посмотрела на меня поверх стола. Тот же зелёный свет, что у Паскаля, что у Нюши. Третий раз подряд.

Феликс заговорил.

Голос у него изменился. Из него ушли интонации и осталась ровная речь без ударений, какой не бывает у живого человека и уж тем более у этой птицы.

— Клетка. Прутья частые, — говорил он. — Пол железный, холодный. Я маленький.

— Сколько вас? — спросил я.

— Шесть, — ответил он. — Слева три, справа два. Я четвёртый от края.

В трансе, под прошивкой, полутора месяцев от роду, он посчитал соседей и запомнил своё место в ряду, и я вдруг понял, что вижу начало всего, что этот комендант делает в моей клинике каждый день.

— Дают корм, — сказал Феликс. — По кускам. Мне два. Соседу справа ноль.

В стационаре стало тихо.

— Сосед справа маленький, — продолжал он. — Он не достаёт до кормушки. Он пищит.

Пауза.

— Я беру свой кусок клювом и толкаю через прутья. Толкаю долго, — говорил Феликс. — Прутья частые, кусок не идёт. Я его разминаю и толкаю дальше по кусочку.

Никто не двигался.

— Он ест, — сказал Феликс тем же чужим голосом. — Теперь он не пищит.

Я стоял у двери и смотрел на лица.

У Ксюши по щеке шло мокрое, она этого не замечала, потому что продолжала гладить сову вдоль пера, не сбиваясь с ритма. Нюша у дальней стены села на пол, Паскаль проступил целиком и больше не прятался. Смолина держала планшет уже двумя руками.

Никаких лозунгов там не было. Полутора месяцев от роду, в железной клетке, на голодном пайке, птенец отдавал свою еду тому, кто не дотягивался.

«Идём дальше, — сказал Вэллор. — К тому дню, когда его выносили».

— Пульс двести десять, — сказала Смолина. — Держу.

«Коробка», — передал Вэллор.

— Коробка, — повторил Феликс. — Картон. Внутри тряпка. Крышка сверху, щель у края.

— Что видно в щель? — спросил я.

— Ничего, — ответил Феликс. — Темно. Меня несут.

Голос оставался ровным, и от этого рассказ шёл тяжелее, чем если бы он кричал.

— Качает, — продолжал он, — Идут ступеньки, я считаю, восемь. Потом ровно. Потом остановились.

Он замолчал.

— Феликс? — сказал я.

— Звук, — сказал Феликс.

Я подобрался.

— Какой звук? — спросил я.

— Тяжёлый, — ответил Феликс. — Идёт снизу, через пол. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Ксюша перестала гладить.

— Он повторяется, — сказал Феликс. — Одинаковый. Долго. Я считаю. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Он не кончается.

— Пульс двести двадцать пять, —