Не идеальный мир для демониста! №1 - Иван Клепачев

Если всего этого нет — это нарушение договора. И нашего, и их.

— А если у нас долгов нет, — раздался голос из толпы, — но начальство всё равно говорит «надо»?

— Тогда это внутренний разговор, — вмешалась бордовая. — И у нас на это другие рычаги. Но под видом «долга» — нет.

— А если мы сами согласились, — спросила девушка с обмотанной рукой, — а потом поняли, что нас дурят?

— Тогда, — ответил Марэн, — придётся разбираться отдельно. Храму. Дому.

Он посмотрел в зал. — Но важная разница: теперь у вас хотя бы есть точка, к которой можно придти и сказать: «меня дурят». Раньше вы даже этого назвать не могли.

Кто‑то хмыкнул. Кто‑то нахмурился.

— А вот это, — я ткнул в следующую строку, — про браки.

Я снова прочитал вслух.

— «Брачные союзы с участием наследницы не могут быть предметом прямых условий договора…»

— А мы‑то тут при чём, — буркнул один из стражей. — Нас в жёны всё равно никто не берёт.

Смех.

— Вы тут при том, — ответила Элия, неожиданно встав, — что если завтра кто‑то придёт и скажет: «девку твою отдаём туда‑то, по договору», — вы будете знать, что это ложь.

Никто не может ссылаться на эту бумагу, чтобы толкнуть человека в постель ради выгоды.

Смех стих.

— Это защищает не только меня, — продолжила она. — Любую. Даже ту, кто никогда в жизни не зайдёт в этот зал.

Мне понравилось, как она это сказала. Без пафоса. Как факт.

— Дальше будет сложнее, — признался я. — Есть пункты, которые вам не понравятся. Про поля. Про тракты. Про то, что мы всё равно будем тянуть Нордвальдов частично.

Но лучше знать, откуда у тебя течёт, чем удивляться, когда пол по щиколотку в воде.

— А если нам не понравится слишком сильно? — спросил молодой голос.

— Тогда, — ответил я, — у вас есть два пути:

а) ругаться между собой на кухне, как раньше;

б) приходить в зал, в храм, на заставу и требовать изменений.

В первом случае — ничего не изменится. Во втором — может быть больно, но хотя бы не тихо.

После чтения ко мне подошёл мальчишка‑конюх.

Тот самый, который помогает седому стражу с тряпками.

— Слушай, — сказал, мнущись. — А можно… ну… чтобы я тоже иногда… записывал, что люди говорят?

— Можно, — ответил я. — Только не в тайне.

Я прищурился. — Ты хочешь быть глазами или ушами?

Он смутился.

— Ушами, наверное, — признался. — Они со мной всё равно болтают. А грамоте я потихоньку учусь, повариха на кухне мне буквы показывает, когда время есть.

— Тогда будешь узлом, — сказал я.

— Кем? — не понял он.

— Человеком, через которого странные вещи доходят до башни, — объяснил я. — Но одно условие: ты ничего не переписываешь тайком. Если что‑то важное — говоришь тем, кого это касается, что ты это поднимешь наверх.

— А если они скажут: «не смей»? — спросил он.

— Тогда, — вмешался Кари, проходя мимо, — вспоминай наши тряпки. «Если нас продадут после этого — это будет их выбор, а не наше молчание».

Он хлопнул парня по плечу. — Лучше, чтобы тебя ненавидели за то, что ты не дал их втихую слить, чем любили за то, что ты молча смотрел.

Парень кивнул. Сердце у него билось так громко, что я почти слышал.

В эту же неделю мы впервые увидели, как работает «внешняя сеть».

От Элленштейнов пришёл короткий, сухой свиток.

«После подписания договора Нордвальды стали чаще посылать к нам «советников по порядку» с намёками на «общие стандарты». Пока отшиваем. Но тон стал другой: говорят, что раз теперь у них на севере «особый статус», то и остальные малые Дома должны подравняться.

Э.».

Я показал письмо Марэну.

— Предсказуемо, — сказал он. — Вкус крови пришёлся по нраву.

— Но теперь, — кивнул я, — у нас есть свидетельство, что они используют договор как дубину не только против нас.

— Ты хочешь приложить это к нашему делу? — уточнил он.

— Хочу, — ответил я. — Пусть в храме и короне видят, что разговор был не только про «бедных Райхеров». Это штука шире.

Он усмехнулся:

— Ты всё больше думаешь как архивариус.

— А ты всё меньше — как беспристрастный свидетель, — парировал я.

К концу весны Дом начал входить в новый ритм.

Не спокойно. Но структурнее.

— На востоке, — отчитывался Кари, — наши и их научились хотя бы здороваться без рыка.

— На юге, — докладывал Таль, — народ бурчит про отданные поля, но пока пашет свои.

— В каменоломне, — говорил мастер, — людям всё равно: договор у вас или нет, камень сам себя не вытащит.

Повариха подвела свой итог:

— В кухне всё как было. Только ругань стала умнее.

Мне этого хватало как комплимента.

Вечером, когда я привычно сидел у окна, ко мне снова поднялся Марэн.

— У меня для тебя новости, — сказал.

— Плохие или интересные? — уточнил я.

— Смешанные, — ответил он, садясь на подоконник. — Храм принял к сведению договор. Официально.

И — внимание — создал отдельное дело по «неравновесию домов на севере». Туда вошли: ваши старые договоры, новая бумага, письмо Элленштейнов и несколько других жалоб.

— То есть теперь мы — не уникальная трагедия, а часть тенденции? — уточнил я.

— Да, — кивнул он. — И это худшая и лучшая новость одновременно.

— Объясни, — попросил я.

— Худшая — потому что вы теперь не «особенные», — сказал он. — Ваша боль — одна из многих.

Лучшая — потому что, когда храм начнёт серьёзно ворошить весь этот клубок, Нордвальды будут не единственными, кому станет жарко.

Короне тоже придётся как‑то объяснять, как она допустила, что один Дом так разросся за счёт остальных.

Я тихо присвистнул.

— То есть вторая книга у нас будет не только про «Дом и волков», — сказал. — Но и про «Дом в общей перетряске».

— Похоже на то, — кивнул он. — Ты же этого хотел?

Я задумался.

— Я хотел, — ответил, — чтобы Дом не был больше один. Ни в своей глупости, ни в своём сопротивлении.

Если для этого надо, чтобы по всей стране начали шуршать договорами — ну что ж.

Марэн посмотрел в окно.

— Глава девятнадцатая, — произнёс он. — «Тихий сезон подготовки».

— Перед чем? — спросил я.

Он усмехнулся:

— Перед тем, как всем придётся отвечать за подписи.

Внизу, под башней, люди уже не так часто вскидывались на каждый шорох.

Но к тряпкам на стене подходили регулярно.

Теперь там читали подряд:

«ПОКА ДОГОВОР НЕ ПОДПИСАН…»

«ЕСЛИ НАС ПРОДАДУТ ПОСЛЕ ЭТОГО…»

«ПОСЛЕ ТОГО КАК ПОДПИСАЛИ — СМОТРИ В ОБА…»

Кто‑то усмехался. Кто‑то мотал на ус.

Кто‑то, возможно, думал: «слишком много слов».

Но Дом уже не был тем, кто просто ждёт, когда его