"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Умные, — сказала Анфиса.

— Это начало или полный перечень?

— Вам мало?

— Смотря, что вы называете умом.

— Способность понимать сказанное.

— Большинство людей ею обладает.

— Не тогда, когда говорит женщина.

Хлудов пошевелился, но промолчал.

Анфиса продолжила:

— Мне нравится, когда мужчина умеет слушать ответ, а не только дождаться своей очереди говорить. Когда он не принимает несогласие за личное оскорбление. Когда способен признать, что чего-нибудь не знает.

— Требование суровое.

— Почему?

— Значительная часть мужского общества исключается после последнего пункта.

Она взяла чашку и немного помедлила.

— Ещё мне нравятся люди, которым действительно что-нибудь интересно.

— Кроме самих себя?

— Кроме положения, денег, чинов и впечатления, которое они производят. Человек может увлекаться книгой, делом, музыкой, устройством машины, историей города. Предмет не так важен. Важно, способен ли он говорить о чём-нибудь, не возвращаясь через каждую минуту к собственной особе.

— А если его делом является впечатление, которое он производит?

— Тогда ему особенно полезно иногда говорить о другом.

Парамон Ильич посмотрел на меня. Анфиса тоже. Реплика явно относилась к моей подготовленной речи, типографским планам и привычке управлять разговором. Возражать было бы невыгодно и, что хуже, неверно.

— Принимается, — сказал я.

— Вы не обязаны соглашаться.

— Я и не соглашаюсь. Я фиксирую полезное замечание.

— Мысленно?

— На этот раз да. Бумагу для опроса я оставил дома.

Анфиса приподняла брови.

— Вы собирались принести вопросы?

— Составил несколько. Потом понял, что при встрече с живым человеком список выглядит хуже, чем за письменным столом.

— О чём же вы хотели спрашивать?

— О книгах, занятиях, городе. О том, что вам нравится и что раздражает. В целом — обо всём, что сейчас выясняется без списка.

— Значит, подготовка оказалась бесполезной.

— Нет. Она помогла вовремя оставить её дома.

Хлудов тяжело вздохнул и снова взялся за чашку. Разговор, по его представлению, двигался по кругу: я задавал вопросы, Анфиса отвечала, но ни один ответ нельзя было занести в заёмное письмо или превратить в ясное решение. Для меня это и было полезно. Человек, интересующийся книгами, проверяемым происхождением вещей, точностью слов и способностью мужчины признавать незнание, уже мало походил на безмолвное условие чужой сделки.

— А теперь ваша очередь, — сказала Анфиса.

— Я уже отвечал.

— Вы назвали одну хорошую женщину, с которой не требовалось притворяться. Какие качества вам не нравятся?

— Вы решили исследовать вопрос полностью?

— Условия должны быть равными.

Я посмотрел на Хлудова. Он сделал вид, что занят сахарницей.

— Не люблю, когда человек заранее знает правильный ответ и задаёт вопрос только затем, чтобы услышать его от меня, — сказал я. — Когда принимает собственный страх за нравственное правило для остальных. Когда требует благодарности прежде, чем сделал что-нибудь полезное.

Анфиса слушала внимательно.

— А в женщинах?

— То же самое.

— И красота?

— Приятна.

— Только приятна?

— Анфиса Парамоновна, красота помогает начать знакомство. Продолжать его приходится другими средствами.

— Например, мокасинами?

— Или неудобными вопросами.

Она опустила взгляд, скрывая улыбку. Чай в моей чашке окончательно остыл. Служанка вошла с горячим чайником, долила воды Парамону Ильичу и остановилась возле меня. Я подал чашку. Всё происходило неторопливо: тонкая струя, лёгкий пар, ложечка на блюдце. За это время Анфиса снова взяла один мокасин и рассматривала подошву.

— Она носила их? — спросила она, когда служанка вышла.

— По виду — да.

— Значит, они ей подходили. Она была невысокой.

— Или имела небольшую ногу.

— Вы её плохо помните для человека, которому многим обязаны.

Я удержал паузу. Анфиса снова добралась до места, где история переставала выдерживать подробную проверку.

— Я хорошо помню то, что для меня важно, — сказал я. — Размер её обуви к этому не относился.

— А что относилось?

— Разговоры.

— О чём?

— О том, что человек вправе менять свою жизнь, даже если прежняя выглядела вполне устроенной. О дальних дорогах. О том, что иногда нужно оставить знакомое место, чтобы понять, было ли оно домом.

Это тоже было правдой, только собеседницей в тех разговорах могла считаться моя прежняя аудитория, а не неизвестная американка. Я много лет повторял людям похожие слова и верил им достаточно, чтобы строить на них работу. Теперь мне самому пришлось оставить всё знакомое без права отказаться.

Анфиса положила мокасин.

— Она уехала?

— Мы расстались.

— Поэтому вы вернулись в Россию?

— Нет. Я вернулся по письму Михаила Андреевича.

Хлудов подтвердил кивком. Эта часть истории имела документ и потому не вызывала вопросов.

— Вы собирались уехать обратно? — спросила Анфиса.

— Когда садился в карету — возможно. Теперь нет.

— Так быстро решили?

— Дома, типографии и кредитора оказалось достаточно, чтобы изменить планы.

Парамон Ильич посмотрел на меня поверх чашки.

— Кредитор