Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

я просто не могу представить себе ничего серьезнее, честно. Бенни Говардс очень меня хочет, Сара. Он нуждается во мне. Ему нужно влияние «Жука Джека Баррона», чтобы продавить закон о гибернации… чтоб протолкнуть кое-что… ну, что-то, что люди не переварят с ходу. Он в отчаянии; я ему нужен больше, чем Люку, или Моррису, или…

– Я знаю, – тихо сказала Сара, почти заглушенная ревом машин, лавирующих по улице в час пик, и Джек почувствовал, как зреет сильный заряд потенциального электрического напряжения между ними. Он протянул свою руку к руке Сары, упертой в бетонный парапет, чтобы разрядить эту иссушающую воздух вокруг них напряженность, – и ее кожа показалась ему резиновой, холодной и неживой. Сара с тем же успехом могла сейчас быть всего лишь голограммой, переданной к нему в обход тысячемильного расстояния. С такой Сарой он был готов не водить разговоры начистоту, а отыгрывать очередной фальшивый образ, что-то из себя строить, изображать Жука Джека. Он ненавидел себя за это – очень сильно, ибо осознание того, что можно сфальшивить, принесло невероятное облегчение буквально на грани эйфории. Так или иначе, что, черт возьми, Сара имеет в виду, говоря: «Я знаю»?

– Да, – сказал он. – Думаю, это очевидно. («Но так ли это?» – спросил он себя, чувствуя, как по временным линиям к нему устремляются сигналы опасности, предвещающие некое потрясение в ближайшем будущем.) – Но прежде чем ты начнешь отказываться, тебе лучше услышать, что он предлагает. Бессмертие, Сара. Без дураков. Ученые под началом Бенни победили старение. Он держит это в секрете, потому что имеется одна большая загвоздка – процедура очень дорогая, он оценивает ее в четверть миллиона долларов. Даже задрав такой ценник, он может проводить ее только для тысячи человек в год. Я полагаю, это не блеф. Бенни утверждает, что сам испытал метод на себе, – когда слушаешь его болтовню об этом, понимаешь, что он не лжет. Вот в чем дело: бессмертие доступно – но от силы для тысячи человек в год. Для людей, способных выложить четверть миллиона. Для тех, кого выберет лично Бенни. А все остальные пускай довольствуются естественной продолжительностью жизни. Именно поэтому я ему так нужен – он хочет, чтобы я смирил народные массы с этим жестоким фактом. Бессмертие для узкой прослойки… смерть – всем остальным. Втюхать такое намного сложнее, чем «Шевроле» или «Акапулько Голдс». Но…

Он смотрел в нечитаемую пустоту ее глаз – те, казалось, насмехались над ним, обвиняли его, и Джек чувствовал, как его слова проносились сквозь нее, как реклама, проносившаяся над городом, над Бруклином и за его пределами. Сара как будто чего-то ждала – и он ждал, что она заговорит, закричит, завопит, подпрыгнет, сделает что-нибудь, что угодно, хоть как-то отреагирует. Но Сара стояла спокойно, и даже положение ее рук не изменилось – и Джек зябко повел плечами, ощущая, как необъяснимый страх сдавливает душу холодной рукой.

– Четверть миллиона долларов, – сказал он. – Но для нас это бесплатно. Это наша сделка, Сара. Если я соглашусь играть в его игру, Говардс предоставит нам непреложные контракты – и решение я должен принять до завтрашнего дня. Либо я подписываюсь на его условия, и мы оба получаем вечную жизнь… либо шлю Говардса на хрен и теряю не только бессмертие, что само по себе плохо, – но и его расположение. Он всеми силами попытается выдавить меня из эфира. Мне придется играть в политику с Моррисом и компанией – просто чтобы не остаться у разбитого корыта. Выбор, как по мне, очевиден… но это наш с тобой выбор, а не только лишь мой.

– Я знаю, Джек, – сказала Сара. – Я знаю все.

– Да ладно? Вот прямо все? – бросил Джек, пораженный глубью непроглядных омутов в глубине ее глаз (чертовы большие, проникновенные карие глаза, бог знает, что на самом деле скрывается за ними; бог знает, скрывается ли за ними что-то, кроме кислотного дерьма в духе Питера Пэна, – где твой разум, Сара?). – Ладно, я понимаю, не так-то просто решить все вот так, с бухты-барахты, но, молю тебя, не стой столбом, уставившись на меня. И что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что все знаешь?

Сара убрала руку с его руки, коснулась его щеки – и когда она заговорила, ее взор плавно отворотился от него, вниз, к шумным манхэттенским улицам, к загруженным задымленным дорогам. Ее голос дрожал, и Джек понимал, что она видит сейчас не город – что перед ней раскрыты бездны какого-то личного, глубоко персонального ада.

– Ты – не единственный человек, использованный Бенедиктом Говардсом, – сказала она. – Этот… этот монстр может купить кого угодно… кого угодно, Джек. Злее и порочнее его во всем мире не сыщешь. И теперь он может продолжать покупать людей направо и налево и использовать их, навсегда сохраняя над всеми свою власть, руля жизнью и смертью… Он злой, и хитрый, и совершенно аморальный, и он может дать каждому то, чего все хотят. У каждого есть своя цена, и Говардс может себе позволить купить кого угодно – он мне так сказал, и я ему не поверила. Но сейчас… сейчас… ох, Джек, разве плохо хотеть жить вечно? Мы все хотим жить вечно, и я хочу, чтобы ты жил вечно, да и сама бы хотела… Я, наверное, тоже очень порочна глубоко внутри? О… Джек!

И Сара бросилась к нему в объятия, не рыдая, но прижимаясь к нему с маниакальной силой. Но, гладя ее по спине в попытке успокоить, Джек почувствовал, как его пронзил смертельный холод. Он боролся со словами Сары, отвергал их, чувствуя, что не получится от них просто так отмахнуться – они возвращались и жалили его, будто осы с жалами из сухого льда. Он отстранился от Сары, держа ее за плечи, посмотрел в ее расстроенное лицо и пробормотал:

– Ты и Говардс?..

– Да, Джек, – сказала Сара. Ее губы начали дрожать, глаза слезились, плечи задрожали под отяжелевшими руками Джека. – Разве ты не понимаешь? Если подпишешь контракт, мы будем бессмертны, у нас будет все, что Говардс может дать, и никто не сможет это у нас отнять. Разве не понимаешь? Ты единственный человек в мире, способный противостоять ему и уничтожить его. Ты – единственный человек, достаточно сильный, чтобы сражаться с Бенедиктом Говардсом и его ненавистным Фондом. Ты должен это сделать! Твое место никто не сможет занять. Но я не хочу, чтобы ты умирал, нет, не хочу… так что подпиши эти грязные бумажки, а потом… потом мы сможем