Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

Баррон встряхнул ее, встряхнувшись сам.

– Что, черт подери, все это значит? Хватит бессвязно говорить, Сара, – объясни уже… – Он не закончил, и так уверенный в том, что услышит. Бенни купил и ее. Добился своего не мытьем, так катаньем. Скользкий человек-рептилия добрался до Сары – и сманил ее на свою сторону.

– Я люблю тебя, – рыдала Сара. – Ты должен поверить, что я люблю тебя. Я пошла на это только потому, что люблю тебя, Джек, – всегда любила, всегда…

– Прошу, не надо, – пробормотал он помертвевшими губами, отстраняя ее от себя. Резец суровой правды вспорол его нутро и выпустил наружу волну холода. – Не ходи вокруг да около – расскажи мне, что за сделка у тебя с Бенедиктом Говардсом. – Вот и снова он – Жук Джек Баррон, ведущий допрос, атакующий очередного неуступчивого хранителя тайн… но только в другом углу ринга – Сара. Право слово, он не знал, как реагировать на это.

– Он… он затащил меня в свой штаб на Лонг-Айленде. Он пообещал мне бесплатный контракт на гибернацию, если я смогу убедить тебя подписать такой же. Я сказала ему, чтоб он засунул свои условия себе в задницу. Но… этот человек заглядывает в самую душу. Там он находит все, что ему нужно, – и начинает этим пользоваться. Он знает людские слабости лучше, чем сами люди. Он знал… он прекрасно знал, что я все еще люблю тебя, – еще до того, как я сама это поняла. И когда он предложил мне шанс жить вечно и сказал, что, чтобы получить его, мне нужно будет только вернуться к тебе… О, как ты не понимаешь! Я хотела вернуться – не переставала хотеть, просто задурила сама себе голову. И как только Говардс дал мне повод найти тебя, хороший повод… Он обманом заставил меня поверить, что я могу тебя обмануть. Я думала, что ненавижу тебя, но потом спросила себя – а что, если у меня получится снова превратить тебя в того Джека, каким ты должен быть? Что, если я вернусь к тебе и заставлю тебя подписать контракт, а потом… потом расскажу тебе все как есть, покажу, из какого теста этот Говардс слеплен на самом деле? Он ничем не брезгует, любого сведет в ад за собой. О, Джек, как ты, должно быть, меня теперь ненавидишь!

Баррон молчал, мрачно улыбаясь, а Сара лила горькие слезы, будто спаниель, который только что помочился на ковер – и уже ждет выволочку. «Ненавижу тебя? – подумал он. – Но за что – за то, что ты подыгрываешь Говардсу? А я-то сам не тем же занимаюсь? У меня не осталось ненависти ни к кому, кроме этого негодяя. Ах вот как! Задурить голову моей даме сердца, лишенной всяческой защиты от всемогущего Фонда… пригрозить ей, давить на нее… Ну ладно, выходит, бессмертие нам двоим никогда не было проблемой. Это и так часть плана Говардса по склонению меня на свою сторону. И что, я откажусь? Дам заднюю? Я скажу – нет, спасибо, вечная жизнь меня совсем, ни капельки, не прельщает?..»

Он смотрел мимо Сары на сумеречные огни Бруклина, вдаль за мрачную Ист-Ривер, на ревущее движение машин Нью-Йорка. До его ушей доносились звуки бетонных джунглей, разносившиеся эхом двадцать четыре часа в сутки, достигавшие даже его маленькой личной Калифорнии, поднятой над всем этим бедламом на высоту двадцати трех этажей. «Я ведь и так давно уже знаю, – думал он, – что нет выхода из сточной канавы реальной жизни. Нигде не скрыться от золотых цепей, тягающих мир туда-сюда. Ни я, ни Сара, ни Люк Грин, никто из моей аудитории, согласно опросам, достигающей ста миллионов человек… никто от этого не спасен. Нигде не скрыться».

Либо у тебя вырастают акульи зубы, либо ты отправляешься кормить собой акул.

– Я слишком зол, чтобы ненавидеть тебя, – сказал он. – И, возможно, Бенни оказал мне услугу, потому что помог тебе повзрослеть, чего мне никогда не удавалось сделать. Может быть, теперь ты не будешь упрекать меня в продажности – ведь Бенни прав, у каждого из нас есть своя цена. Если кто-то думает, что у него ее нет, то только потому, что ему еще не делали бизнес-предложение. Если бы я ненавидел тебя, мне пришлось бы ненавидеть и себя, я не сторонник мазохизма. Итак, ты переступила через свою ненависть ко мне и вернулась – ради шанса жить вечно и возможности вернуть меня в ряды мини-большевиков. Знаешь, а мне нравится твой план. На твоем месте я бы и сам поступил именно так. Но скажи мне – сейчас ты по-настоящему меня любишь?

– Я люблю тебя больше, чем когда-либо за всю свою жизнь, – сказала Сара, и Баррон увидел искру обожания в ее глазах, и теплое чувство пронизало все его тело, обволакивая его внутренности, когда он впитал в себя ее голодную любовь к нему – не к цветной картине на экране, не к герою вымышленного эпоса «Большевик Дон Кихот против капиталистических ветряных мельниц»… к нему самому. Возможно, Сара наконец-таки углядела его истинное «я» за всем нагромождением публичных образов.

– И я тебя люблю, – прошептал он и поцеловал ее мягко и нежно, как будто в первый раз, когда губы только-только привыкают к соприкосновению друг с другом, и страсти нет – только невинная любовь и робкая надежда на что-то больше… ох, он уже и забыл, когда целовал ее так.

– Так ты сделаешь это? – спросила Сара, приобняв Джека за талию. Их лица разделяли считаные миллиметры. Она походила на шаловливую девочку-подростка. Даже сейчас, на пороге величайшего выбора, весь мир оставался для нее не более чем игрой. «Как я могу ее винить, – подумал Баррон, – если она так похожа на меня?»

– Что именно? – спросил он с иронией.

– Подпишешь контракт?

– Только дурак бы не подписал, верно? – изрек он глубокомысленно, думая: «Конечно, Бенни, – только дурак бы выбрал смерть, как ты сам мне сказал… а я не дурак».

– Но ты… ты же не собираешься подыгрывать этой рептилии, правда? – уточнила она, и в ее глазах снова загорелся проклятый идеализм времен Беркли, времен эпоса «Джек и Сара против сил Зла». «Неужто ты никогда не повзрослеешь?» – задался про себя вопросом Джек и тут же задумался: а сам-то он хочет, чтобы она взрослела? – Нельзя же отвернуться от всех, кто тебе доверяет, – нравится это тебе или нет… Они не должны умереть только потому, что мы уже всего достигли.