Большой игрок 1 - Эрли Моури

В отличие от тебя, простак! — она вытянула палец в мою сторону. — Кстати, я знаю, что у тебя две служанки. И то, что ты репетировал для спектакля «Багровые ночи» повешенье и таки повесился. Почти, да? Или совсем?

Я едва не выматерился. Откуда она это знает? Не иначе как Ильич спалил! У Ани имелась возможность поболтать с ним, когда я задержался в «Богатее» минут на пятнадцать, выдавая новые поручения Картузову.

— У тебя силен интерес к моей персоне? — поддел ее я. — Так силен, что пани не упускает случая побольше обо мне разузнать.

— У меня так силен интерес к твоему вранью насчет театра. Ведь ты же, Рублев, никогда не был в труппе Савойского. Я не верю, что ты вообще хоть когда-то пробовал себя актером. Зачем врал своим? Сюда иди, — она потянула меня за собой, и мы вошли на кухню, которая одновременно являлась столовой. — Я буду завтракать, а ты рассказывай, зачем врал. В самом деле хотел повеситься? Ну, скажи «да!» — развесели меня!

Я молчал, пытаясь поскорее придумать, как лучше объяснить то, что объяснить как бы нельзя.

— Скажи «да!», барин Рублев, — настояла она с подковыркой.

— Нет, — твердо ответил я.

Хреновая ситуация. Ведь Анна крепко поймала меня на вынужденном вранье, и из этого никак не выкрутишься. Не буду же я говорить ей правду — в нее сумасшедшая баронесса точно не поверит. Можно, конечно, просто послать ее, но мне очень не хотелось омрачать отношения с ней.

— Ты сказала Ильичу, что меня в самом деле нет в театральной труппе? — спросил я.

— Конечно, нет. Зачем тебя подставлять? Хоть он просто извозчик, все равно, я не из тех, кто разносит чужие тайны. Но я жутко любопытная, Сашш, — прошипела она, играя моим именем. — Так что с тебя история, почему ты вешался? Правда, мне это очень-очень интересно, потому что здесь замешана душа — ее необычные грани. А это то, что я желаю понять в себе и других. Греть тебе клопсики? — она открыла дверь высокого шкафа с темно-красной полировкой и бронзовыми узорами по углам. На его полках стояло несколько кастрюлек, там же лежала колбаса, яблоки, половинка курицы и бумажные пакеты с крупами.

Я знал, что этот шкаф — аналог обычного холодильника. Здесь он назывался «хранильник». Только сохранность продуктов в нем обеспечивалась не за счет холода, а с помощью магической силы, вложенной в синие кристаллы. Эта сила приостанавливала жизнедеятельность бактерий. Все это подсказала мне память прежнего Рублева еще в первый день на кухне в моем доме. Увы, память прежнего Саши работала очень избирательно, проясняясь в случаях маловажных для меня и угрюмо молчавшей, когда мне позарез требовалась важная информация.

— Да, если можно подогрей мне один клопик или как там его, — ответил я на предложение баронессы по клопсикам. — Хочу попробовать твою готовку. Вдруг мне понравится, и я возьму тебя кухаркой или вовсе в жены.

Ольховская расхохоталась:

— Какой же у тебе дурной юмор, пан Ап-пельсин. И кофе, да? — она повернулась, поймав мой кивок. — Давай, рассказывай зачем вешался. Почему не вешаешься снова, если с первого раза не вышло? Ведь надо доводить дело до конца.

— Ань, — я подошел к ней сзади и положил ладони на талию.

— Курва мачь! Руки! — она резко повернулась. — Иначе скормлю тебя Сехмет!

— Ну, прости, — я взял ее руку и поднес к губам.

— Так можно, — одобрила баронесса. — Теперь о твоем повешенье: рассказывай!

— Давай ты не будешь пока донимать этим вопросом… Он очень сложен. И не ко времени сейчас. Я к тебе с другой серьезной проблемой, — я смотрел, как она выкладывает на сковороду обжаренные мясные шарики, смешанные с распаренным рисом.

— Говори, я же твой секундант и должна тебе помочь, — Анна повернула бронзовую рукоять на лицевой панели плиты.

— Займи мне денег. Очень надо! И как можно раньше. Ань… — я просящее посмотрел в ее электрические глаза.

— Сколько, господин купец? — она достала из хранильного шкафа плошку со сметаной.

— Хотя бы три штуки. То есть три тысячи, — произнес я, глядя на клопсики. Сковорода почти мгновенно разогрелась, и они начали тихонько шипеть.

— Пан Рублев! Я тебе что, банк⁈ — Анна повернулась ко мне в этот раз с возмущением. — У меня в кошелке сто тридцать рублей! И с театра теперь мало что получу! Я сегодня собиралась ехать в издательство — может удастся продать старую рукопись или пьесы. Может хоть так смогу заработать! И картины мои не покупают! Мои прекрасные картины! Мои шедевры! Плебеи! Курвы! Быдло! — вспыхнула она, ударив лопаточкой о край плиты.

— Ань, Ань, успокойся! — я взял ее свободную ладонь, слегка сжал. — Я просто спросил. Мне тут особо не к кому обратиться.

— Я спокойна! Но ты меня взбесил! Целуй мою руку! — Ольховская поднесла к моим губам ладонь, изящную и холодную.

— Ладно, я тогда поспешу, — сказал я, трижды чмокнув пальчики баронессы. — Извини, мне правда очень надо. Причем поскорее. Может смогу взять кредит в банке, или как его тут… заем.

— А тот, что ты недавно брал, уже все? — она поставила на плиту кофейник, насыпав в него три десертных ложки кофе.

— В смысле, что я «недавно брал»? Что «уже все»? — не понял я, втянув ноздрями мясной аромат шипящих клопсиков.

— Ты брал заем в «Золотых Воротах». Думаешь, я не знаю? Ты успел эту кучу денег спустить? — она ковырнула лопаткой шарики на сковороде. — Конечно, на каких-нибудь шлюх?

— Я ничего не брал… — неуверенно произнес я, и тут в моей памяти начало всплывать кое-что…

Бл*ть, точно!

— Ну почему ты опять врешь! Ирландец! Ты самый большой лжец, кого я только встречала! Твой кучер сказал мне, что дней десять назад возил тебя в банк Шульманов, и ты брал заем там! И кучеру я верю больше, чем тебе, — баронесса погрозила мне лопаткой, роняя капли жира на пол и на свой белый корсет.

— Откуда ты можешь это знать? — я тоже несколько возмутился.

— Мне было скучно. Пока ждала тебя в повозке, поговорила с кучером. А о чем с ним говорить? Не о лошадях же. Поговорили о тебе, — пояснила Анна причину своей невероятной осведомленности. — Да я любопытная! И предпочитаю знать все о людях, тех, которые… В общем, не важно… О всяких людях!

— Ох, Ильич! Любит чесать языком. Ясно про какой заем он тебе сболтнул. Было такое дело. Но эти деньги как бы не в счет, — ответил я, опускаясь на табурет и мрачно глядя в потолок. Теперь мне стало ясно откуда в шифоньере взялись пачки с купюрами,