Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

А теперь иди, отдохни. Завтра работы будет много. Теперь нам эти «неудобья» надо осваивать. Да так, чтобы комар носа не подточил. И копию не забудьте сделать со всеми печатями.

Семён с поклоном вышел.

Я подошел к окну. Вечерний Екатеринбург зажигал огни. Тусклые, желтые пятна сальных свечей и масляных фонарей. Город тонул в сумерках.

Скоро я это исправлю. Очень скоро.

* * *

Утро началось не с петухов и даже не с лязга железа, к которому я привык на прииске. Оно началось с тихой, но неумолимой суеты.

Я приоткрыл один глаз.

Аня уже не спала. Более того, она была в процессе сборов, который я, человек, привыкший к армейской скорости подъема, мог сравнить разве что с подготовкой к коронации.

На прииске её утренний ритуал занимал от силы три минуты: плеснуть в лицо ледяной водой из умывальника, заплести косу, натянуть штаны и куртку. Всё. Она была готова командовать, чертить и лезть в самое пекло.

Здесь, в городской спальне, происходила какая-то магия, недоступная моему инженерному уму.

Она сидела перед зеркалом в одной нательной рубашке, расчесывая волосы. Медленно и вдумчиво. Словно от каждого движения гребня зависела судьба империи. Вокруг неё на столике громоздились баночки, скляночки, пудреницы и еще бог весть что, назначения чего я даже угадать не брался.

Я наблюдал за этим из-под одеяла, стараясь не выдать себя.

Полтора часа.

Я засек время по карманным часам, лежавшим на тумбочке. Полтора часа она приводила себя в боевую готовность, чтобы просто пойти к портнихе. За это время Архип успел бы отковать пару осей, а мы с Сенькой — загрузить «Ефимыча» под завязку.

Когда она, наконец, повернулась ко мне — сияющая, пахнущая чем-то цветочным и невыносимо свежим, с уложенными в сложную прическу волосами, я только выдохнул.

— Доброе утро, душа моя. Ты решила объявить войну мадам Дюбуа еще до начала сражения?

Аня, улыбнувшись фыркнула и поправила манжету на рукаве платья.

— Это вежливость, Андрей. К модистке нельзя идти растрепой. Она должна видеть фактуру, с которой работает, а не лесное чучело. Вставай, лежебока. Нас ждут великие дела.

Великие дела располагались на Вознесенском проспекте, в добротном каменном доме. Вывеска гласила: «Modiste Madame Dubois. Моды и уборы».

Мы поднялись на второй этаж. Дверь звякнула колокольчиком, и нас накрыло запахом лаванды и горячего крахмала. Внутри было светло, чисто и… страшно. Страшно чисто для человека, который последние месяцы провел по колено в мазуте.

Навстречу выплыла сама хозяйка.

Мадам Дюбуа оказалась крохотной, сухой француженкой лет пятидесяти. Вся она состояла из острых углов, накрахмаленных юбок и булавок, торчащих в прическе, как антенны радиста.

Взгляд у неё был рентгеновский. Она окинула Аню с головы до пят, задержалась на секунду на её талии, хмыкнула и перевела прицел на меня.

— Bonjour, mademoiselle Demidova, — проскрипела она. — Я получила вашу записку. И месье… Воронов, полагаю?

Я поклонился, чувствуя себя медведем, забредшим в лавку фарфора.

— Рад знакомству, мадам.

— Посмотрим, — многозначительно ответила она. — Анна Сергеевна, ma chérie, вы похудели. Тайга вам не к лицу, кожа обветрена. Ничего, мы это поправим шелком и правильным цветом. Проходите за ширму.

Аня бросила на меня извиняющийся взгляд и скрылась в недрах мастерской.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Вокруг висели манекены в полуготовых нарядах, лежали обрезы тканей.

— Месье, — голос мадам донесся из-за ширмы, где уже шуршала одежда. — Вы тут лишний.

— Простите? — не понял я.

— Мужчинам нельзя, — отрезала она, появляясь передо мной с сантиметровой лентой на шее, как удавом. — Это таинство. Дурная примета — видеть невесту в процессе создания. Идите. Погуляйте. Выпейте… что вы там пьете? Квас? Водку?

— Я подожду здесь, в кресле…

— Нет! — она топнула маленькой ножкой. — Вы будете смущать. Вы будете вздыхать. Вы будете смотреть на часы. Вон. В коридор. Нет, лучше на улицу. Дышать воздухом полезно для цвета лица жениха.

Меня выставили.

Буквально. Вытолкали за дверь, вежливо, но непреклонно, закрыв перед носом лакированную створку.

Я оказался на улице, залитой утренним солнцем, чувствуя себя полным идиотом. Генеральный конструктор, владелец заводов, (газет, пароходов) и нефтяных скважин стоял на тротуаре, изгнанный портнихой.

Напротив мастерской, под раскидистой липой, обнаружилась лавка. Я уселся на неё, вытянув ноги.

Мимо прошел разносчик с лотком.

— Квас холодный, ядреный! С изюмом!

— Давай, — махнул я рукой.

Квас оказался действительно неплохим, резким, бьющим в нос. Я пил, глядя на окна второго этажа, где сейчас решалась судьба кружев и складок.

Чувство собственной бесполезности накрыло меня с головой. Я не привык ждать. Я привык действовать, решать и командовать. А здесь от меня требовалось только одно — отсутствие.

Час прошел.

Я допил квас. Обошел квартал. Вернулся на лавку.

В окне мелькнул силуэт Ани. Потом мадам Дюбуа что-то эмоционально показывала руками.

Два часа.

Я сходил в соседнюю лавку шорника. Изучил ассортимент. Купил Игнату новый ремень для шашки — добротный, из бычьей кожи, с латунной пряжкой. Игнат оценит.

Вернулся на пост. Выпил еще кружку кваса.

Три часа.

Я знал наизусть все вывески на улице. «Булочная Филиппова», «Аптекарский магазин», «Ссудная касса». Я пересчитал голубей, дерущихся за корку хлеба у фонтана. Я начал прикидывать, как можно механизировать процесс подметания улицы, глядя на ленивого дворника с метлой.

К четвертой кружке кваса я был близок к тому, чтобы начать проектировать паровую швейную машину, лишь бы ускорить процесс.

Солнце начало клониться к закату, когда дверь мастерской, наконец, открылась.

Аня вышла на крыльцо.

Щеки у неё горели лихорадочным румянцем, глаза блестели так, словно она только что выиграла миллион в лотерею. Мадам Дюбуа семенила следом, провожая её до лестницы.

— Через неделю, ma chérie! — крикнула француженка. — И никаких «не могу»! Если вы не явитесь, я не гарантирую, что лиф сядет идеально! А я не терплю халтуры!

— Я буду, мадам! Обязательно!

Аня сбежала по ступеням, подхватила меня под руку и потащила прочь от этой обители пыток и красоты.

— Ну? — спросил я, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Жива?

— Это будет чудо, Андрей! — выдохнула она, сжимая мой локоть. — Просто чудо. Ты не представляешь!

— Я представляю только то, что просидел на лавке полжизни. Что там можно делать столько времени? Вы что, ткань ткали вручную?

— Ой, перестань. Мы выбирали. Фасон, оттенок, кружево… Мадам предлагала