Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

брюссельское, но оно жестковато. Мы остановились на вологодском, но особой, тонкой работы. А рукава… Ох, Андрей, мы спорили о рукавах час! Она хотела «баранью ногу», а я настояла на фонариках, но удлиненных, с манжетой.

Я слушал этот поток слов, в котором «баранья нога» соседствовала с «газом» и «тюлем», и ничего не понимал. Но я видел её лицо.

В эти минуты она не была моим главным инженером. Она была просто счастливой женщиной, которая готовится к самому главному дню.

— Значит, неделю ждать? — уточнил я. — Неделя в городе?

— Да. И я должна быть на примерке. Иначе, как сказала мадам, «все пропало».

Я вздохнул. Неделя. Семь дней безделья.

Хотя…

Я посмотрел на сияющую Аню, которая что-то щебетала про длину шлейфа.

— Пойдем ужинать, — сказал я. — Я голоден как волк, квас в животе булькает, а толку ноль.

Вечером мы сидели в гостиной у Степана. На столе горела наша керосиновая лампа, заливая комнату ровным, уютным светом.

Аня схватила со стола салфетку.

— Смотри! — она достала карандаш и начала быстро набрасывать эскиз. — Вот тут будет лиф, узкий, чтобы подчеркнуть талию. Юбка пышная, но без кринолина, я в нём ходить не умею, свалюсь. Вот тут кружево идет по краю… И фата. Длинная, до самого пола.

Она подняла на меня глаза, полные ожидания.

— Тебе нравится?

Я посмотрел на рисунок. Честно говоря, это напоминало чертеж какой-то сложной палатки. Но я перевел взгляд на Аню. На её тонкие пальцы, сжимающие карандаш, на выбившуюся прядь, на то, как она кусает губу в ожидании вердикта.

— Мне нравится всё, что на тебе, Аня, — сказал я честно, отхлебывая чай. — И даже если без ничего — тоже, кстати.

Аня вспыхнула, как маков цвет, и швырнула в меня скомканной салфеткой.

— Пошляк! Андрей, ты невозможен!

Степан, сидевший с газетой в кресле, деликатно кашлянул, пряча улыбку за чашкой.

— Хороший эскиз, Анна Сергеевна, — заметил он дипломатично. — Воздушный.

Я поймал салфетку на лету.

— Ладно-ладно. Красиво. Правда. Ты будешь королевой тайги.

— Не тайги, а бала! — хохотнула она.

Мы еще долго сидели, обсуждая мелочи, которые раньше казались мне ерундой. Скользкие туфли, букет из полевых цветов (моё предложение, которое неожиданно одобрили), список гостей.

Отходя ко сну в огромной городской кровати с периной, в которой можно было утонуть, я думал о том, что эта неделя будет непростой.

Семь дней в городе могут вымотать похлеще месяца в тайге. Здесь нет медведей, зато есть портнихи, визиты вежливости и бесконечные разговоры ни о чем.

Но когда я почувствовал, как Аня прижалась ко мне во сне, теплая и спокойная, я понял: оно того стоит.

Черт возьми, даже если бы мне пришлось сидеть на той лавке месяц, я бы сидел. Потому что нефть дает власть, а вот это тепло под боком дает смысл всей этой проклятой суете.

* * *

Визит к Павлу Николаевичу Демидову висел надо мной дамокловым мечом. Откладывать его дальше было нельзя — этикет, чтоб его, требовал «родственного» визита перед свадьбой, да и политический расклад диктовал свои условия. Я шел в особняк на Вознесенской горке, готовясь, словно к рукопашной в темноте: мышцы напряжены, взгляд ищет подвох, а в рукаве припрятан метафорический кастет.

Я ожидал увидеть закрытые двери, услышать холодное «барина нет дома» или, что еще хуже, нарваться на ледяной прием в парадной зале, где меня будут мариновать ожиданием, чтобы потом удостоить кивком.

Но реальность, как это часто бывает, щелкнула меня по носу.

Лакей распахнул двери, едва я успел подняться на крыльцо, и с поклоном, в котором не было и тени прежнего пренебрежения, проводил меня прямо в малый кабинет хозяина.

Павел Николаевич сидел за круглым столиком у окна. Никаких бумаг, никаких гроссбухов или демонстративно разложенных карт владений. Вместо этого на белоснежной скатерти пыхтел пузатый серебряный самовар, в плетенке горкой лежали румяные баранки, а в хрустальной вазе темнели сушеные абрикосы и изюм.

— Андрей Петрович, — Демидов привстал, указывая рукой на кресло напротив. — Рад, что нашли время. Проходите, чай свежий, только заварили. С чабрецом, как вы, кажется, любите?

Я сел, стараясь не выдать удивления. Демидов изменился. Исчезла та напыщенная, павлинья спесь, которая раньше торчала из него во все стороны, заставляя собеседника чувствовать себя грязью под его сапогами. Передо мной сидел просто усталый, но очень собранный человек. Делец. Хозяин заводов, который вдруг понял, что мир вокруг него вертится немного быстрее, чем ему казалось.

— Благодарю, Павел Николаевич, — кивнул я. — С чабрецом — это замечательно.

Он лично налил мне чая в тонкую фарфоровую чашку. Мы поговорили о погоде — лето идёт сухим, пожароопасным, но хлеба хоть в этом году вроде налились. Обсудили виды на урожай овса, коснулись слухов о грядущих реформах в столице. Разговор тек плавно, как патока, но я чувствовал: Демидов кружит. Он подбирается к сути, как опытный кот к миске со сметаной, проверяя, не получит ли по усам.

— Слышал, вы дороги строите, — заметил он, отправляя в рот изюмину. — Дело благое. Логистика нынче — кровь промышленности.

— Стараемся. Без дорог у нас тайга — тюрьма, а не ресурс.

Демидов помолчал, разглядывая чаинки в своей чашке. Потом поднял на меня взгляд.

— А еще, Андрей Петрович, до меня дошли сведения из столицы. Весьма… интригующие.

Он отставил чашку.

— Военное ведомство ищет сталь. Особую. Для новых артиллерийских орудий и броневых плит. Им нужна прочность и вязкость одновременно. Англичане дерут три шкуры, а наши казенные заводы… сами знаете.

Я молча ждал.

— В Петербурге, — продолжил он, чуть понизив голос, — очень заинтересовались той партией металла, что мы с вами… точнее, что ваши люди варили на моем Невьянском заводе. Марганцевая сталь. Они провели испытания. Результаты их, мягко говоря, впечатлили.

Вот оно. Кот добрался до сметаны.

Я позволил себе легкую усмешку.

— Марганцевая сталь капризна, Павел Николаевич. Чуть передержал — хрупкая, как стекло. Недодержал — мягкая, как масло.

— Ваша технология. Вы обучили мастеров на моих заводах. Сейчас есть большой государственных заказ. Я готов вложить в дело. Щедро. И… признать ваш приоритет в этом вопросе перед Горной коллегией.

Я посмотрел на вазу с сухофруктами. Торговать с Демидовым я умел лучше, чем воевать. Война разоряет, торговля обогащает.

— Мои условия просты, Павел Николаевич. Мы берем заказ. Но плавите вы его