Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

Артур сделал ровно то, что должен был сделать умный загнанный человек, и ровно то, что было нужно мне. Оспаривать письма — значит проверять письма. Почерковедческая экспертиза — месяцы. Международные специалисты — ещё месяцы, плюс переписка, плюс переводы, плюс адвокаты с обеих сторон. Ни один судья в здравом уме не объявит человека умершим, пока графологи спорят о наклоне его подписи. Шесть месяцев Каспаряна на глазах превращались в года полтора, и растягивал их теперь он сам, своими руками и за свои деньги.

— Спасибо, Артур, — сказал я кухне и выключил конфорку. — С меня открытка из Катманду.

Гречка, кстати, подгорела. Стратег внутри праздновал победу, а каши без присмотра не прощают и стратегам. Ну и ладно, пусть будет зажаристая.

* * *

Иван появился на следующий вечер.

Я выносил мусор — обычный маршрут в незашнурованных кроссовках до контейнера, метров сорок. Чёрный «Крузер» стоял у второго подъезда, и я увидел его раньше, чем дверь открылась. Заходить домой и делать вид, что забыл выключить утюг, было поздно и бессмысленно. Я донёс пакет до бака, опустил крышку и пошёл навстречу.

Иван выбрался из машины и ждал меня у капота. Серое пальто на нём сидело как всегда аккуратно, но сам он стоял чуть тяжелее обычного, опираясь бедром о крыло. Интерфейс дотянулся метров с пяти, и я чуть не сбился с шага второй раз за неделю.

Сталь была на месте. Но по стали шла трещина.

Волосяная, тонкая, как царапина на стекле, и из неё сочилась бурая прожилка раздражения. Раздражение текло мимо меня, куда-то на север, в сторону Москвы. На языке к привычной пустоте добавилась нота прогорклого масла. Передо мной стоял усталый человек, которому надоела его работа. Неделю назад я бы за такую информацию заплатил.

— Геннадий Дмитриевич. — Он даже кивнул. — Не отниму много времени.

— Да я никуда и не спешу. Мусор вот вынес, программа вечера выполнена.

— Завидую. — Прозвучало почти без иронии. — У меня к вам короткое сообщение. Предложение по известному вам предмету пересмотрено. Двести тысяч. Условия прежние: наличными, тихо, после передачи все вопросы к вам закрываются навсегда.

Двести. Месяц назад было пятьдесят. Внутри меня аналитик быстро перемножил динамику и остался доволен: цена росла по экспоненте, а экспонента в таких делах означает панику на самом верху. Письма легли, банк встал, и флешка из досадной мелочи превращалась для Артура в вопрос выживания.

— Иван. — Я сунул руки в карманы. — Ответ прежний. У меня нет того, что вы ищете. Мне нечего вам продать ни за пятьдесят, ни за двести, ни за миллион.

Он смотрел на меня секунд пять. Трещина в стали стала шире, и сквозь неё мелькнуло что-то почти человеческое — то ли досада, то ли усталость от чужой глупости. А может, от своей.

— Я так и доложу, — сказал он. — Хотя докладывать, честно говоря, надоело.

— Тяжёлая неделя?

Вопрос был наглый, и я задал его специально, на пробу. Иван не ответил. Но пауза перед тем, как он отвернулся к машине, длилась на полтакта дольше нужного, и бурая прожилка в этот момент вспыхнула как сварка. У них там, в стеклянной башне, было плохо. Команда, которая месяцами искала несуществующего курьера, письма из Катманду, замороженные счета — и каждый в этой команде уже прикидывал, кто первым пойдёт договариваться со следствием. Я знал эту стадию. Сам когда-то наблюдал её у конкурентов с двадцатого этажа, с кофе в руке.

— Подумайте ещё раз, Геннадий Дмитриевич, — сказал Иван от двери. — Сумма может вырасти. Беда в том, что вместе с ней растут и издержки. Не мои.

«Крузер» выехал со двора неторопливо, по-хозяйски. Я постоял у подъезда, послушал, как остывает вечер. Угроза была настоящая, и отмахиваться от неё я не собирался. Но человек, который её произнёс, устал от своего работодателя — и это меняло расстановку сильнее любых сумм.

* * *

Бабушка позвонила в пятницу, в начале восьмого. Я как раз домывал тарелку после ужина.

— Геннадий? Здравствуй. Это бабушка.

Конспирация в Дубках держалась на уровне хорошей резидентуры. По паспортному имени, голосом диктора, и я в который раз давил улыбку, прижимая телефон плечом.

— Здравствуй, бабуль. Как дела на объекте?

— На каком ещё объекте, охальник. — Она фыркнула. — Гортензии живые, почки набухли. Я их утром проведываю, как ты велел. Алиса твоя говорит, заморозков больше не будет.

— Алисе верь, она по метеоданным работает.

— Я и верю. На ночь только выключаю, ушастую. — Шорох, скрип. Судя по ритму, она качалась в кресле. — Маркиз совсем обнаглел, спит в кресле днём, а я стой. Завела кота, называется.

Мы поговорили про крышу — сухая, Жилины молодцы, — про соседку Валю с её артритом, про то, что недавно привозили нормальную сметану. Я слушал, вытирал тарелку и чувствовал, как день потихоньку встаёт на место. Есть голоса, после которых интерфейсу нечего делать.

— Да, вот ещё. — Бабушка сказала это легко, между сметаной и прогнозом. — К Людке вчера машина приезжала. Тёмная такая, чистая, городская. У нас таких нет ни у кого.

Тарелка в моей руке остановилась.

— Что за машина, бабуль?

— А я почём знаю. Легковая, блестит. Мужчина выходил, с Людкой у калитки разговаривал. Долго, минут десять, я как раз бельё снимала. Потом уехал. Людка Вале говорила, хвостом крутя — кавалер, мол, дорогу спрашивал, такой обходительный. — Пауза, короткая и очень бабушкина. — Гена. Десять минут дорогу не спрашивают.

Вот за это я её и люблю. Столько лет человеку, а наблюдательность как у дежурного по заставе.

— Не спрашивают, — согласился я ровно. — Бабуль, сделаем так. Увидишь эту машину ещё раз — позвони мне сразу, в любое время. И если номер запомнишь — вообще будет хорошо. К Людке с расспросами не ходи, пусть хвастается. И сама с чужими про меня и про себя — сама знаешь.

— Знамо дело. Я уже учёная. — Она помолчала. — Ты только не пропадай надолго, слышишь? Береги себя… внучек.

Опять без имени. Я положил трубку и сел за кухонный стол.

Люда. Главный канал утечки Тульской области, безотказный, как сельское радио. Один раз она уже выложила всё обходительному мужчине на автостанции, и тогда это сыграло мне на руку — легенда легла ровно. Теперь кто-то приехал к ней домой, лично, и потратил десять минут. Дожимают периферию. Вопрос — кто: люди Ивана перепроверяют старое, или у Дроздова проснулась фантазия, или это вообще третья линия, которую я ещё не видел. Завтра позвоню Люде, раз сама не позвонила, спрошу про «Матиз», она