Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

её спине, чувствовал, как под ребром колотится сердце, как постепенно дыхание выравнивается. Полынь на языке стояла плотной горечью, и я почти радовался ей — значит, боль выходит, не остаётся внутри гнить.

— Я думала, я научилась, — сказала она наконец, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — После Кирилла. Думала, теперь-то я умная, теперь-то меня не проведёшь. А меня вон как.

— Тебя не провели. — Я протянул ей салфетку. — Ты увидела. Сегодня. Сама.

— С твоей помощью.

— С моей. — Я пожал плечами. — Ну и что. Одна голова хорошо, две лучше, это даже в поговорку вынесли, до нас с тобой. Ты её десять лет не видела не потому, что глупая. А потому, что ты человеку доверяла. Это не дефект зрения. Это просто значит, что ты умеешь доверять. Паршивое свойство для бизнеса, отличное — для жизни.

Она шмыгнула носом и невесело усмехнулась.

— Софист ты, Гена.

— Есть немного.

* * *

К камину мы перебрались сами собой, ближе к десяти. Лера переоделась в домашнее — мягкие штаны, толстый свитер, волосы собрала в небрежный узел. Лицо опухшее, глаза красные, а аура впервые за вечер успокоилась. Серое отступило, янтарь вернулся — усталый, выцветший, но живой.

Я разжёг камин. Берёзовые поленья занялись быстро, затрещали, по комнате пошло сухое тепло. Лера принесла начатую бутылку, я взял второй бокал. Поставил рядом с её.

— Тебе же нельзя, — сказала она. — Гастрит же.

— Сегодня можно. — Я взял бутылку, плеснул себе на два пальца. — Один раз желудок переживёт. А тебе одной пить — нехорошо. Будешь себя жалеть в одиночку, я этого не люблю.

Я сделал глоток. Вино оказалось хорошим, плотным, с тёмной ягодной кислинкой.

Мы сидели на ковре, привалившись спинами к дивану, и смотрели на огонь. На стене над камином висела картина — большая, в тёмной раме, какой-то морской вид. Серая вода, низкое небо, на берегу одинокая фигура спиной к зрителю.

— Это я в Питере купила, — сказала Лера, проследив мой взгляд. — На выставке молодых. Мне продавец полчаса рассказывал, какая тут трагедия и одиночество. Человек на краю мира, всё такое.

— А тебе что виделось?

Она помолчала, покрутила бокал.

— Покой, — сказала наконец. — Мне всегда казалось, что ей там хорошо. Стоит себе, на воду смотрит, и никто её не дёргает. Ни поставщики, ни юристы, ни Инга. — Голос дрогнул на имени, но устоял. — Тишина и вода. Что ещё человеку надо.

Я смотрел на картину и видел другое. Видел Мальдивы, синюю глубину под ластами, манометр на ста пятидесяти барах и воздух, которого вдруг не стало. Серая вода на холсте была мне куда понятнее, чем продавцу с его трагедией.

— А мне видится, что она ждёт, — сказал я. — Стоит и ждёт кого-то с той стороны воды. Не от мира отвернулась — наоборот, всматривается. Просто мы её лица не видим, вот и думаем кто во что горазд.

Лера повернулась ко мне.

— Надо же. Одна картина, а трое — продавец, я, ты — три разные истории.

— Так в этом и фокус. — Я еще отпил вина. — Хорошая картина — она как зеркало с подвохом. Ты в неё смотришь, а видишь себя. Продавцу одиноко — он одиночество и нашёл. Тебе покоя хочется — ты покой увидела. Художник, может, вообще тёщу свою рисовал, которая у моря дачу отжала. А мы тут целые драмы развели.

Она засмеялась — впервые за вечер по-настоящему, и янтарь у неё дрогнул, набирая тепло.

— То есть искусство — это про того, кто смотрит, а не про того, кто рисовал?

— Наполовину. — Я подумал. — Художник задаёт вопрос. А ответ каждый достаёт свой, из своего кармана. Потому одни и те же три строчки или один и тот же серый берег цепляют миллионы разных людей. Каждый вычитывает своё. Плохое искусство тебе всё разжуёт и в рот положит — вот горе, вот радость, чувствуй вот здесь. А хорошее оставляет дырку, в которую ты сам себя вставляешь.

Лера подтянула колени к груди, положила на них подбородок. Смотрела на огонь.

— У меня брат рисовал, — сказала она тихо. — В детстве. Хорошо рисовал, его даже в художку звали. А отец сказал — мужик должен профессию иметь, а не кисточкой махать. И всё. Бросил. Сейчас логистикой занимается, фуры по стране гоняет. Нормально зарабатывает. Только знаешь, когда выпьет — всегда про художку вспоминает. Каждый раз.

— Жалеет?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Может, и нет. Может, ему просто нравится, что было место, где он мог стать другим. Даже если не стал. Главное, что дверь была. — Она помолчала. — Я вот думаю иногда — у каждого должна быть такая дверь. Куда не пошёл, но мог бы. Чтоб не чувствовать себя в одном-единственном коридоре.

Я слушал и молчал. У меня таких дверей было — целый коридор, и все за спиной. Макс Викторов прошёл сквозь штук двадцать, не оглядываясь, и оказался на дне Индийского океана с пустым баллоном. А потом получил дверь, которую не выбирал, — мозолистые руки, белую «Киа» и бабушку, которая ждёт звонка. Самую правильную дверь из всех. Только сказать об этом Лере я пока не мог.

— У тебя она есть, — сказал я. — Дверь.

— Какая?

— Не знаю пока. — Я улыбнулся. — Но у человека, который в сером морском берегу видит покой, а не трагедию, точно где-то припрятана дверь в художку. Просто ты её сама ещё не нашла.

Лера долго смотрела на меня. Потом положила голову мне на плечо. Огонь трещал, поленья оседали, по стене ходили тёплые отсветы. Морской человек на картине всё так же стоял спиной, всматривался в свою серую воду, и каждый из нас по-прежнему читал в нём своё.

— Спасибо, — сказала она в свитер. — За сегодня. За то, что увидел её. И за то, что не дал мне рассыпаться.

— Не за что.

— Есть за что. — Она помолчала. — Я ведь думала весь вечер — вот сейчас он насмотрится на мою истерику и сбежит. Любой бы сбежал. А ты пирог пошел резать.

— Я пирог люблю, — сказал я серьёзно. — Тут без вариантов, остаюсь.

Она фыркнула, ткнула меня локтем в бок. Янтарь у неё разгорелся ровно, густо, с золотой искрой по краю, и на языке у меня встала тёплая карамель — без единой примеси, без ржавчины, без полыни. Чистая. Та самая радость, которую полгода назад я и распознать-то не умел, а теперь сидел и грелся в ней, как кот Маркиз на печке.

Мы допили вино, глядя в огонь, и почти не говорили. Слова кончились, а