Жандармъ Его Величества - Михаил Ежов

Ощерившись и пригнувшись, словно разъярённый бык, Андертон бросился на меня. Я хотел увернуться и сделать ему подножку, но в глазах поплыло, ноги подкосились, и мне пришлось упасть на колено, чтобы не рухнуть на мостовую.

Палец нажал на спусковой крючок, револьвер жахнул в Андертона практически в упор, но британец всё равно по инерции врезался в меня.

Мы оба покатились по земле. Я оказался под англичанином, придавленный его весом. Хрипло дыша, Андертон потянулся здоровой рукой к моему горлу. Лицо его было страшно: перекошенный рот, выпученные глаза, в которых сверкала животная ярость.

Я почувствовал, что теряю сознание. Упёр ствол «Бастиона» в противника и выстрелил.

Андертон откинулся назад, его пальцы впились в мундир на моей груди так, что затрещала ткань. Британец на пару секунд застыл, глядя в небо выпученными глазами. Затем медленно, словно нехотя, выпустил меня и завалился на бок.

Несколько раз судорожно дёрнулся и замер. Из-под него показалась вишнёвая быстро растущая лужица.

Опустив голову, я увидел торчащую из своей груди деревянную рукоять метательного ножа. Кровь расползалась вокруг неё тёмным пятном.

Пульсирующая боль и липкий холод. Пальцы, сжимавшие револьвер, разжались сами собой, «Бастион» выскользнул из ладони и звякнул о булыжники.

Если б Андертон не был ранен и метал правой, наверное, попал бы в сердце. Лезвие вряд ли длинное, но бросалось с небольшого расстояния, так что вошло глубоко. Главное — не вытаскивать. Иначе рана откроется, и тогда конец!

Мышцы не слушались, и я медленно растянулся на земле, чувствуя, как уши заполняет шум текущей по артериям крови. Сердце ещё билось, и каждое его сокращение выталкивало из раны порцию моей жизни.

Перед глазами было пронзительно-голубое небо. Никаких облаков — только бездонная чаша, за которой простиралась полная звёзд бесконечность. Правда, на периферии зрения уже появилась алая муть.

Похоже, господам заговорщикам не придётся утруждаться, подсылая ко мне убийц. Андертон сделал им последний подарок.

Мои немеющие губы тронула мрачная усмешка. Негоже уходить с грустью на сердце. Ведь кто знает, что ждёт меня там, за горизонтом. Один раз я уже воскрес, так, может…

Небо вдруг подёрнулось чёрным дымком. Словно на него накинули мрачную пелерину. Я ощутил, как меня накрывает ледяным холодом, а затем почувствовал знакомый запах тлена. Только теперь к нему примешивалось что-то новое — не то зловоние гниющих цветов, не то…

Моя мысль оборвалась, ибо я увидел перед собой выплывающее на фоне темнеющего неба бледное лицо.

Спутанные волосы, открытая пасть, ворочающийся между острыми зубами красный язык. Существо склонялось надо мной, всматриваясь в меня выпученными жёлтыми буркалами, едва видневшимися между сальными патлами. Я ощутил его ледяное дыхание и понял источник тошнотворного запаха.

— Сладкий… — прошипела тварь и облизнула тонкие губы. — Моё!

Она распахнула пасть шире, затем ещё шире и надвинулась на меня, вытеснив огромной головой остатки неба.

«Снова галлюцинация», — подумал я равнодушно.

А затем бледное лицо с чудовищной пастью потеряло очертания, и всё заволокло багровой пеленой.

Глава 23

Джунковский расправил рыжие бакенбарды и сказал:

— Так что высочайшим указом производитесь вне очереди в поручики, Андрей Ильич. Так-то. Недолго вам в корнетах пришлось погулять. Также награждаетесь знаком Святой Анны и медалью «За храбрость». Государь-император лично документы подписал. И от себя ещё добавил — мол, радостно видеть, что сын не посрамил заслуги отца и не менее родителя достоин дворянского звания. Ну, да вы и сами прочтёте, когда выпишитесь. Всё вас у меня в кабинете дожидается. Только вы уж того, не зазнайтесь. По молодости голова часто кружится от таких взлётов. Помните, что это наша служба, прежде всего. За веру, царя и Отечество радеем.

— Благодарю, Владимир Фёдорович. Вы с рапортом моим ознакомились?

— А как же? Само собой, — Джунковский нахмурился. — Правильно сделали, что лично мне передать велели. Дело тут деликатное. Ваши… предположения слишком смелы, уж простите. Для таких обвинений доказательства нужны. Неоспоримые. Насчёт, хотя бы, того же Волчанского. Его, конечно, подкупил Андертон. А вам он наврал. Ещё и других людей приплёл. Может ли быть, чтобы начальник филёров или Третьего охранного отделения замышляли злодеяние и были связаны с террористами или британским шпионом? Помилуйте, Андрей Ильич, кто ж в это поверит⁈ Исключено, совершенно исключено! И директор полиции никак тут замешан быть не может. Тем более, его анархисты эти убить пытались. На ваших же глазах. А бомбы эфирные с завода военного террористы выкрали. О том и официальное донесение имеется. Даже тайное расследование было начато, как выяснилось. Только нас о нём не уведомили. Почему-то сыскной полиции поручили. Нет, голубчик, это вы нафантазировали. После ранения привиделось вам, — Джунковский вдруг подался вперёд и произнёс тише и несколько другим тоном: — Про рапорт забудьте. Напишете другой, который к делу присовокупить можно. Тем более, свидетелей-то, кроме вас, не осталось. Лебедеву и ту сыскать не можем. Наверное, уже за границей где-нибудь. А то, что я прочитал, то прочитал, — он постучал себя указательным пальцем по лбу. — Никуда оно не денется. И насчёт будущего своего не беспокойтесь. Я вас в Первую экспедицию перевёл. Будете заниматься наблюдением за проживающими в Петербурге иностранцами. Контрразведкой, словом. А значит, — тут мой начальник уже совсем многозначительно понизил голос, — работать в условиях полной секретности. Понимаете?

Я понимал. Отлично понимал. Это означало, что любая узнанная мною информация не подлежит разглашению. А стало быть, и устранять меня незачем. Получается, подстраховал меня Джунковский. И рапорту моему, значит, поверил. Вероятно, и доложил, куда следует. Минуя Дурново. А может, и нет. Трудно сказать, не зная тонкостей.

— Очень ясно понимаю, Владимир Фёдорович, — сказал я. — Премного благодарен.

— Пустяки, — прежним тоном проговорил Джунковский. — Это вас благодарить до́лжно. Может, вам Его Величество ещё пожалует часы с вензелем. За особые заслуги. Всё-таки столько жизней спасли! — подмигнув, он поднялся. — Ну, да не стану больше утомлять разговорами. Меня доктор и так всего на несколько минут пустил. Выздоравливайте, Андрей Ильич. Вот, кстати, я вам газетку принёс. Почитайте, чтобы не скучно было.

Положив на тумбочку «Петербургский листок», Джунковский направился к двери.

И столкнулся там с ворвавшейся в палату Евдокией.

— Пардон, мадам, — глянув на её живот, пробормотал он и отступил, пропуская.

— Я сестра! — воскликнула Евдокия, сверкая глазами. — Мне можно!

— Да ради Бога! — отшатнулся его превосходительство и поспешно ретировался в коридор.

Как только за ним закрылась дверь, Евдокия бросилась ко мне.

— Андрюшенька, живой!