Великий Кузнец - 6 - Анри Олл

конкретная: прибор должен быть настолько маленьким, чтобы его можно было встроить прямо в кольцо, или хотя бы настолько дешёвым, чтобы продавать вместе с кольцом. Но первое было слишком сложно и накладно для меня. Проще было сделать увесистую модель и предлагать всем покупателям периодически проверять свои временные артефакты в нашей лавке, скажем, раз в неделю. Но это было бы накладно для клиентов: таскаться через весь город или страну ради проверки, да и неудобно. Всё-таки следовало придумать компактную и простую версию.

Я решил начать с малого: сделать аналог той самой стеклянной лупы в бронзовой оправе, что у меня уже была, но зачаровать её на иной лад. Идея была проста: пусть она показывает степень износа/наполненности чар на артефакте, подсвечивая ману внутри него разными цветами. Я сел за верстак и принялся за работу.

Для начала я изготовил оправу. Взял бронзовый пруток, разогрел его докрасна в горне и молотком выгнул в кольцо нужного диаметра: примерно с ладонь шириной. Затем спаял концы, зачистил шов напильником и отполировал до блеска. К оправе приделал рукоятку: простую, деревянную, выточенную из куска дуба, с желобками для пальцев, чтобы удобно было держать. После этого я занялся стеклом. У меня не было особых навыков стеклодува, но простую стекляшку я мог выточить из хрусталя с помощью алмазного надфиля и полировального круга. Работа была ювелирная: я сидел, сгорбившись над верстаком, и часа два шлифовал кусок хрусталя, пока он не приобрёл форму двояковыпуклой линзы, прозрачной, как слеза, и гладкой, как поверхность озера в безветренный день. Линза получилась не идеальной, по краям были едва заметные царапины, но для моих целей этого хватало.

Затем настал черёд метки. Я сел в углу мастерской, скрестив ноги, и закрыл глаза, погружаясь в медитативное состояние. Я представил спектр цветов: от голубого, символизирующего полный заряд (более девяноста процентов), до красного — критически низкого (менее десяти процентов). Между ними я вставил зелёный (менее восьмидесяти процентов), жёлтый (менее пятидесяти) и оранжевый (менее двадцати пяти). Каждый цвет должен был плавно перетекать в другой, создавая непрерывную шкалу. Я вплёл эти образы в рунную матрицу, которую аккуратно, слой за слоем, наложил на бронзовую оправу. Мана уходила быстро, я чувствовал, как резерв тает, словно снег под весенним солнцем, однако я не останавливался, пока заклинание не закрепилось прочно.

Когда я закончил, передо мной лежала готовая лупа-анализатор. Она выглядела как обычное стекло в бронзовой оправе, разве что на рукоятке я выгравировал крошечную горящую подкову. Но стоило мне поднести её к одному из только что заряженных колец, как линза ожила, подсвечивая колечки голубым огоньком. Я усмехнулся: работает. Для проверки я также взял селенитовый аккумулятор и посмотрел на него через лупу. Аккумулятор был почти пуст, я знал это, потому что сам вычерпал из него дух на буквально только что, и линза это подтвердила, окрасив его в тусклый красный цвет, едва заметный, словно последний уголёк в костре.

Я изготовил два таких анализатора — один для лавки, чтобы приказчик мог проверять артефакты клиентов, а второй для себя, свой кузни и лавки, где обычно дежурил и вел дела Атль. Теперь мы сможем проверять заряд и состояние чар любых артефактов. А если клиент захочет приобрести такую лупу для себя, что ж, это будет дополнительным источником дохода. Правда, цена на неё будет кусаться, но для богатых клиентов это не проблема. Однако, тут следует быть осторожным, посоветоваться с моим торговым партнером и после, возможно, даже уведомить Синдикат.

…

Скарлетт… Это имя родилось у меня в голове как-то само собой, едва я увидел её во второй или третий раз, когда она, робея, заглянула в кузню, чтобы позвать нас к обеду. Оно подходило ей идеально: «алый» или «ярко-красный» — цвет её глаз, глубоких, точно два рубина, оправленных в густые ресницы, и оттенок её непослушных бордовых локонов, вечно выбивавшихся из-под косынки. Она, кажется, и сама ещё не до конца привыкла к своему новому имени, но каждый раз, когда я его произносил, в её глазах мелькало что-то тёплое, почти благодарное. Впрочем, вслух она своё мнение не высказывала, только кивала и тут же прятала взгляд, словно боялась, что её сочтут слишком дерзкой.

Сегодня, когда «солнце» уже стояло в зените, Скарлетт снова пришла. В руках у неё был большой глиняный горшок, обмотанный тряпкой, чтобы не обжечься, и деревянная миска с нарезанным хлебом. От горшка поднимался пар, пахнущий тушёными овощами и бараньими рёбрышками — простой, но сытный запах, от которого у меня сразу заурчало в животе. Гракх и Ург Варг, которые как раз заканчивали чистить тигель после очередной плавки, тоже повернули головы на этот аромат, и даже на морде Ург Варга, обычно невозмутимой, точно каменная маска, промелькнуло что-то похожее на интерес. Скарлетт поставила горшок на край верстака, предварительно сдвинув в сторону молотки и напильники.

Я усмехнулся, вытирая руки о кожаный фартук. Мы действительно заработались: с утра, едва рассвело, я принялся за изготовление новых колец, а потом увлёкся лупами-анализаторами, и время пролетело незаметно. Гракх уже успел проглотить свою порцию и снова взялся за меха, а Ург Варг методично раскладывал остывшие заготовки по деревянным ящикам. Я же, поблагодарив Скарлетт, присел на перевёрнутую бочку и принялся за еду, попутно наблюдая за нашей хобгоблиншей. Она, как обычно, не ушла сразу, а задержалась в дверях, чтобы дождаться от нас грязной посуды. Но она и после часто не сразу уходила, делая вид, что поправляет завязки на переднике, а сама то и дело бросала любопытные взгляды на нашу работу.

Я давно заметил эту её черту. Скарлетт вообще была существом странным и, я бы сказал, противоречивым. С одной стороны — робкая, забитая девушка, которая большую часть жизни провела в рабстве, а остальную она и не помнила, а с другой — в ней жило неуёмное, почти детское любопытство, которое она, видимо, не могла в себе подавить. Когда мы занимались тонкой работой, она застывала на месте и смотрела, не отрываясь, широко раскрытыми глазами, словно пыталась запомнить каждое движение, каждый жест. Её длинные, заострённые уши чуть подрагивали, а пальцы сами собой сжимали край передника. В такие моменты она напоминала мне не диковатого хобгоблина, а скорее ученицу, которая страстно хочет учиться, но боится в этом признаться. Словно девчонка, что любила мечи, но боялась этим разочаровать родителей, что готовили ей судьбу будущей домохозяйки.

Особенно ей, кажется, нравилось, когда я работал с металлом. Она могла часами стоять и смотреть,