Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко

затевая эти отношения с девушкой из другого временного пласта? По идее ничего путного из этого не выйдет. Но сердцу, чёрт возьми, не прикажешь! Запала мне в душу эта девчонка, как ни западал ещё ни одна до неё. И что с этим делать? Нет у меня силы воли порвать с этим разом и навсегда. Вот и мучаюсь, страдаю.

Ещё и этому Илье нервы делаю, а он наверняка влюблён в Катю по уши, видно же невооружённым глазом. Только сама Катя, похоже, этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. Может, она со мной и пошла в цирк, чтобы специально поиграть на чувствах простоватого здоровяка? О женщины, вам имя — вероломство![2]

Как бы там ни было, я набрался решимости, чтобы дёрнуть за шнур дверного колокольчика. На этот раз дверь отворила сама Екатерина. На ней было изумительно голубое платье, и даже — о чудо — чуть подкрашены реснички. Прежде за ней такого не наблюдалось.

— Иван, я готова! — заявила она, одарив меня своей фирменной улыбкой.

— Тогда идёмте, — тоже улыбнулся я.

— Только после представления сразу домой, — услышал я голос появившейся в коридоре Евгении Владимировны. — Здравствуйте, Иван Александрович! Смею надеяться, что вы, как порядочный человек, проводите мою дочь после представления домой?

— Мама! — вспыхнула Катя.

— Не извольте беспокоиться, — снисходительно улыбнулся я. — Доставим в лучшем виде.

Нанятый мною извозчик поджила нас у подворотни, так что до цирка мы долетели с ветерком. Хотя, будь я один, отправился бы пешком. И не столько из экономии, а просто чтобы прогуляться лишний раз по старому Петербургу, к которому я всё ещё до конца так и не смог привыкнуть. Тайно сделать какие-то фото и видеозарисовки, которых у меня и без того вроде бы накопилось прилично, но я, как настоящий блогер, просто не мог не воспользоваться моментом, чтобы пополнить эту коллекцию.

Домчались быстро, я помог спутнице спуститься на булыжную мостовую, и мы направились ко входу в цирк, куда уже тёк небольшой людской ручеёк, подгоняемый ряжеными зазывалами. То бишь клоунами. Наверное, по ходу представления им ещё предстоит появиться на арене, а пока здесь отрабатывают свой хлеб.

Любопытно, что, если в моё время поход в цирк был обусловлен тем, чтобы доставить радость ребёнку, то сейчас я детей практически не видел. Разве что вон какая-то матрона ведёт то ли внука, то ли воспитанника. Преимущественно среди зрителей преобладали парочки как молодых людей вроде нас с Катей, так и постарше, вплоть до пожилого возраста. Не знаю, может, детей здесь принято водить на дневные представления, а вечером им положено сидеть дома.

На входе у нас оторвали корешки у билетов, после чего мы прошествовали в просторное фойе, украшенное малиновым бархатом, золотом и зеркалами. Далее обнаружился буфет, больше смахивающий на небольшой ресторан. Я так понял, для солидной публики, способной оплатить совсем уж не дешёвые угощения. Причём очереди здесь не наблюдалось и в помине, имелось даже несколько свободных столиков. Охреневая от собственной наглости, я предложил скоротать оставшееся до начала представления время за бокалом шампанского и маленькими бутербродами с чёрной и красной икрой.

— Иван, ни к чему такие траты, — заявила Екатерина. — Тем более я недавно обедала. Идёмте посмотрим, какие у нас места.

И потянула за собой. Ну да, обедают они поздненько, вспомнил я, такие уж у них нравы.

В нашу ложу вела отдельная дверь, у которой стоял навытяжку облачённый в расшитую позументами ливрею седоусый капельдинер. В ложе было три ряда. Для удобства зрителей, как и положено, второй ряд был выше первого, а третий — выше второго. Наши места были в первом ряду.

И отсюда я смог оценить зрительный зал с ареной в полной мере. Да-а, этот цирк был не чета тем, в которых мне доводилось бывать прежде. Правда, я не был в самых знаменитых отечественных цирках на Цветном бульваре или на проспекте Вернадского, но, думаю, их убранство по-любому проигрывало (или будет проигрывать) тому, что я увидел здесь.

Изнутри купол изнутри был обтянут холстом с изображениями на цирковую тему — среди них был и сам владелец, сидящий верхом, и его дочь, тоже наездница. Это мне уже Катя подсказала. Как и то, что стоявшие в проёмах арочных окон скульптурные изображения принадлежали музам: Мельпомене, Эвтерпе и Эрато.

Впечатлила царская ложа, находившаяся практически напротив нашей, с двуглавым орлом на бортике и отделанная позолотой.

Люди попроще, как мне негромко объяснила Катя, могли купить дешевые места во втором ярусе и стоячей галерее, причем они были отделены от основного зала и имели отдельный вход с улицы. Всего в цирке было 1200 сидячих мест, а в целом он вмещал 5 000 человек.

По залу ходили обряженные в ливреи молодые люди, предлагавшие программки по десять копеек штука. Один такой тип заглянул и в нашу ложу, в которой зрителей заметно прибавилось, хотя пустующие места ещё и оставались.

Я купил программку, и вместе с Катей мы принялись вчитываться в написанное, стараясь не спотыкаться на всяких ятях, фитах, ижицах, латинской «i», и тут и там понатыканных твёрдых знаках.

Представление состояло из 2-х отделений. Шоу открывали «Разные упражненiя и прыжки на неосѣдланной лошади, исп. Г-нъ Дубскiй». Далее «Франтъ. Лошадь русской породы, дрессированная на свободѣ. Выведѳт Г-н Андре Чинизелли». Гимнастический выход должны были организовать клоуны «братья Икинъ». Был ещё клоун Танти. Была «Дочь воздуха» Г-жа Оцеана, которой предстояло выполнять трюки и жонглировать на проволоке. Мисс Зефора будет исполнять «разные экзерцицiи» и прыжки сквозь обруч… Обещанные Катей дрессированные собачки тоже будут, как и фокусник. Но большую часть всё же составляли конные номера. Оно и понятно, раз уж семейство Чинизелли буквально помешано на лошадях.

Кстати, тот же юноша в ливрее проинформировал нас, что мы, как «достойная публика», можем в антракте посетить конюшню, являвшуюся гордостью цирка. Мы это приняли к сведению.

Нашими соседями по ложе оказались несколько парочек разного возраста, причём одна — не такая уж и молодая — с мальчиком лет семи. Что меня поразило, взрослые общались не только между собой, но и с пацанёнком на французском. И тот весьма бойко отвечал.

Я с ужасом представил, что будет, если вдруг Катя — да хоть кто — обратится ко мне на языке Вольтера и Дюма… Позора не оберёшься!

Наконец все места в зале оказались заполнены, свет начал гаснуть, грянула духовая музыка, и на манеж