Пешка бронзового века - ИМП

Больше в тот вечер мясо ей не предлагали, как впрочем и вообще пищу.

На следующий день, когда солнце перевалило за полдень, а привал случился у поваленной ели, тот же воин исчез в кустах на четверть часа и вернулся с зайцем, ещё тёплым, покачивая тушку за длинные уши, прямо перед её лицом, будто хотел удостовериться, что она разглядела эти самые уши, лапы, хвост — всё, что не оставляло места для сомнений.

Малка отшатнулась, не понимая, чего от неё хотят, но непонимание продлилось не долго. Воин сел напротив, неспешно, с явным удовольствием от того, что за ним наблюдают, и принялся свежевать зайца прямо перед ней: одним движением снял шкурку, вспорол брюхо, вынул потроха, насадил тушку на срезанный прут и подвесил над огнём. Он не торопился. Время от времени поглядывал на неё, будто проверяя, дошло ли.

Дошло.

Когда мясо подрумянилось, он оторвал кусок и протянул ей — не бросил, не сунул, а именно протянул, как протягивают угощение. Малка, успевшая ощутить всю гамму чувств пустого желудка взяла заячью ногу дрожащими пальцами, понюхала впитывая приятный запах и только потом поднесла мясо ко рту.

Воин удовлетворённо хмыкнул наблюдая за её трапезой, после спокойно вернулся к костру. Вечером шурахи сняли с неё верёвки на время еды, а после снова связали — но спереди, а не за спиной, так, чтобы руки можно было согнуть в локтях.

На вторую ночь, когда похолодало, ей бросили шкуру — воняющую чужим потом, но всё же шкуру, а не оставили лежать на голой земле. Малка уже поняла, что похитители не просто зналикто она, а скорее всего именно она и была их целью охоты.

Пусть не понимала их языка, каркающего, рваного, полного гортанных смычек, но начинала различать интонации. Приказы отличались от вопросов. Раздражение — от того особого, придушенного тона, каким шурахи, судя по всему, обсуждали то, чего сами не понимали до конца. Этим тоном они говорили о ней. Часто. Оглядываясь через плечо, понижая голос, будто боялись, что она может пожаловаться кому-то незримому, кто их услышит.

На третий день дорога пошла через каменистые распадки, где под ногами хрустела щебёнка, а воздух пах серой и мокрым мхом. Идти стало тяжелее, и Малка не раз спотыкалась, стёртые следки не спасали ноги, те горели при каждом шаге. Один раз она упала на колени и осталась лежать дольше, чем следовало, — просто потому, что подняться не было сил. Никто не ударил её, чтобы заставить встать. Высокий воин, шедший впереди, обернулся, что-то произнёс — резко, но не зло, — и колонна остановилась. Ей дали время отдышаться. Дали ещё воды. И только потом её подняли — за плечи, не за волосы, — и повели дальше уже медленнее.

К концу третьего дня Малка поняла, что её боятся трогать, боятся навредить. Не потому, что жалеют. Потому, что каждый удар, каждая царапина на ней самой была для них чем-то вроде риска — как если бы она оказалась не просто пленницей, а сосудом, который лучше было донести целым. Единственным объяснением этой странности был Дух, точнее шурахи знали кто он и знали кто она, понимали что она связана с духом и это вселяло в нее некоторую надежду на спасение. Ведь спас же он их с Солой, да не единожды. О ином исходе ей не хотелось и думать.

На четвёртый день, когда впереди замаячили первые следы человеческого жилья — обглоданные кости вдоль тропы, обрывки старых силков, вырезанные на стволах знаки, — высокий воин остановил колонну у очередного родника и быстро осмотрел Малку в закатном свете, будто прикидывал, в каком виде её лучше привести к тем, кто ждал впереди. Он отвязал от пояса кусок ткани, темной, пропахшей дымом, и молча кинул ей — указав жестом на ручей, значение которого не требовало перевода: приведи себя в порядок.

Малка стёрла с лица засохшую грязь и пот дрожащими руками, глядя на воина исподлобья. Тот не смотрел на неё с прежним звериным весельем. Он смотрел так, как смотрит человек, которому поручили доставить нечто важное в целости, и который лишь теперь, в конце пути, позволил себе выдохнуть.

Он что-то буркнул — коротко, вроде команды — и они снова тронулись в путь.

Наверное, потом она смогла бы примерно понять, куда идти, чтобы вернуться.

Хотя полной уверенности в этом не было.

Когда солнце склонилось к закату, навстречу им стали попадаться другие шурахи.

Сначала один — размалёванный, с копьём, вышедший из кустов так бесшумно, что Малка даже вздрогнула. Потом ещё двое. Потом целая группа, тащившая связку освежованных звериных туш. С каждым новым шагом их становилось всё больше.

Лес вокруг менялся. Он больше не казался диким. На ветках висели костяные подвески. Между деревьями попадались натянутые ремни с пучками перьев и белыми звериными и человеческими черепами на кольях. У некоторых стволов были вырезаны непонятные знаки, похожие на кривые загогулины. Малка чувствовала, что входит не просто в чужой лес, а в место, где всё давно принадлежит шурахам.

Деревья расступились, открывая взгляду большую равнину перед пещерой в скале.

Пещера была гораздо больше той, где жили они. Вход в неё зиял чёрной пастью, а сверху над ним висели черепа животных, связки костей, высушенные шкуры и длинные полосы кожи, шевелившиеся от ветра. Перед пещерой была целая площадь, где горели костры, у которых сидели люди. Женщины, дети, мужчины. Кто-то скрёб шкуры, кто-то толок что-то в каменных чашах, кто-то плёл ремни, резал мясо. Дым стелился низко, смешиваясь с запахом, похожим на запах в её поселении. Запах людей. Запах людской жизни. А за вокруг площади густо торчали, словно грибница крыши землянок. Малка даже остановилась, впервые увидев столь большое поселение, совсем не ожидавшая подобного от этих дикарей.

Сначала взгляд цеплялся за шурахов, за их черепа и внешний вид. Потом она заметила других людей. Они сидели ближе к краю поляны, под присмотром вооружённых воинов. Худые. Грязные. Было довольно много детей и женщин. Но среди них были и несколько мужчин.

Малка знала, что попала в селение людоедов. И вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

К ее немалому удовольствию они прошли мимо. Она ловила на себе заинтересованные взгляды. Кто-то тыкал пальцем в её сторону. Кто-то из встречавшихся соплеменников пленителей разглядывал ее лук. Один мальчишка-шурах