Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

При вероятности выпадения желаемого цвета не 0,5, а 0,54 ситуация кардинально не меняется, меняется только время, за которое вы успеваете накопить баснословную сумму — скажем, не 500 лет, а 490. Я не считал, но думаю, где-то так.

Денег у Эдуарда было очень мало, то есть совсем не было, но, как следует просчитав вероятности и немножечко подкорректировав систему игры (он не сказал, как, а только загадочно подмигнул), он пошел на риск, влез в долги и поставил все на игру в одном из интернет-казино. Как ни странно, идея сработала и даже очень, и через неделю, проведенную перед монитором практически без сна, Эдуард заработал сумму, достаточную для поездки в Гамбург туда и образно.

Поездка оказалась удачной. Однокашник, который занимался компьютерной частью эксперимента, после двух серьезных возлияний в многочисленных гаштетах западной части города свел Эдуарда с биологами, которые умели пить пиво, а насчет шнапса притворялись, будто умеют пить его только маленькими глоточками — как выяснилось, большие глоточки у них тоже очень даже здорово получались. Эдуард изобразил из себя «настоящего русского алкоголика» и еще два возлияния привели его к желанной цели — технологии регистрации мозговых биотоков и их соответствующей обработки.

Эдуард вообще-то не пил и даже не любил это дело. Ему очень не нравилось состояние оглупленного мозга, да и голова кружилась нещадно. Поэтому он очень огорчился, узнав позже, что нужную информацию мог бы получить и так, без мучительных возлияний.

Вернувшись в Москву, Эдуард принялся за изготовление своего усижела. Это опять потребовало денег, и он опять отправился в казино.

Словом, казино, деньги, друзья из других институтов, ворованные детали — и в результате первый вариант усижела. Потом опять казино, потому что первый усижел работал не очень здорово, опять деньги, опять друзья, или уж теперь скорей клиенты из других институтов — и вот, нате получите улучшенный вариант. Под оригинальным названием «0,54».

Эдуард подумывал о патенте, но так и не добрался до патентных организаций — не спрашивайте почему, потому что и так ясно, уж такой он был человек. Ни к чему ему, хотя, конечно, он «подумывал», идиот.

Я смотрел на него и, само собой, не верил ни одному его слову, точней, старался не верить, потому что на самом деле верил в каждую его запятую — все-таки я прекраснейшим образом понимал, что передо мной чайник, и доверять ему нельзя даже в спичке, не то, что в жизни. И надо его живенько отправить восвояси с его сумкой на колесиках, избавиться от него и продолжить работу, тем более, что у меня в то время наблюдался на всех фронтах, как говорит мой любимый друг Слава Ежиков, двойной полуальбац.

Он смотрел на меня со своего великого высока, распространялся передо мной, выкладывался, словно перед священником, то есть врал, но думал, что говорит истину в самой что ни на есть последнепервой инстанции, и очень неуклюже пытался заставить меня написать о нем, великом, статью. Вот скажите мне, почему не пришел он в «Известия» или «Коммерсантъ» с его рукопожатием на входной двери вместо обычной дверной ручки? Почему в жалкое издание пришел, еле дышащее, пусть и полуглянцевая у него обложка? Ведь вполне мог прийти и туда.

Потому что, когда я, наконец, в кучку собрался после его рассказа и в ответ на его выжидательный взгляд начал бормотать что-то, бледно напоминающее мою стандартною отповедь стандартному чайнику, он вдруг понимающе закивал головой, в том смысле, что ну конечно, у вас тоже мафия, и вас тоже не миновал мировой заговор, но вот у меня тут...

Он вскрыл, словно вспорол, свою сумку, суетливо начал рыться в ее почти бомжовом содержимом — какие-то майки, газеты, кульки с продуктами, вообще мусор, и наконец вдруг достал толстенную пачку долларов. Посмотрел на нее с некоторым недоумением и сказал:

— Это вам. Презент. От этого... От чистого сердца.

Я, вообще-то, признаюсь вам, не большой любитель «джинсы», то есть написания статей по заказу без соизволения вышестоящего начальства и, соответственно, не процента от выданных денег, а всей суммы целиком, но иногда пользуюсь, потому что денег иногда просто ужас как не хватает. Не рвусь, однако, и, сам инициативы не проявляю, поэтому бурным потоком джинса ко мне не идет. Так, иногда, по мелочи. Где сто долларов, где двести, а где вообще пятьдесят — нищему подсобить. Тем более, что у меня в тот момент проблемы возникли, главным образом, по причине безденежья. А тут — человек мне фокус показал с монетками, меня убедивший, а потом предъявил уже не монетку, а купюры, причем в относительно большом количестве и зеленого цвета... что ж я, дурак полный отказываться?

И я, конечно, сказал ему:

— Напишу. Вам когда надо?

И я почувствовал, увидел, товарищи, что Эдуарду стало неловко. То ли за меня, то ли за себя. Но он с готовностью закивал:

— Конечно, позавчера!

Я пересчитал. Было шестьсот долларов. В основном десятками и двадцатками, я себя даже киднеппером почувствовал, или кто у них там десятками и двадцатками берет, и чтобы уже потертые, в детективах про это чуть не через раз делается. У нас-то в ходу все больше сотенные. Но десятки или двадцатки, а хрустели они как новенькие. Что привлекало и, признаюсь, не настораживало ничуть.

В крупных изданиях за джинсу и тысячи долларов часто покажется мало, а то бывает, и десяти. Правда, говорят, такая джинса стоит «некоторого напряжения совести», на которую я, совестливый человек, могу пойти только в крайних обстоятельствах (то есть почти всегда, потому что они у меня почти всегда крайние). Ну, скажем, пойду за шестьсот долларов. Единовременно и без налоговой декларации. А тут шестьсот долларов за сущую ерунду, никак мою щепетильную совесть не ущемляющую.

Я глупо кивнул, не зная, что сказать.

Но вообще-то я, и правда, человек совестливый. Не в этом моя беда, но, как я понимаю, в этом моя загвоздка. Я мог прямо сейчас написать статью об Эдуарде и, соответственно, забыть о нем, как о страшном сне, я всегда моментально забываю уже написанные статьи. Только мне надо было понять, прощупать собственными глазами, прежде чем написать, я типа честный журналист, и это встречается, поверьте, не так уж редко, по крайней мере, не на ТВ. Потому я напросился к чайнику в гости. Он сказал, буду рад ждать вас завтра часикам к десяти. И на немыслимом бумажном обрывке записал адрес. А был