Ненормальный практик 10 - Отшельник Извращённый

— Встань и запомни, — произнёс он спокойно, жуя булку, — Живи и цени свою жизнь. И не отдавай её никому, тем более за бесценок.

Ли Бэнь смотрел на юношу снизу вверх, губы дрогнули, но он не смог произнести ни слова. Только коротко кивнул и тут же обернулся к отцу, пополз к нему на коленях, бережно обнял седую голову.

— Мы живы, пап… и больше не повторим наших ошибок…

Староста протянул дрожащие пальцы к лицу сына. Коснулся изуродованной щеки. И только сейчас заплакал по-настоящему. Что за невозможное облегчение? С таким можно и спокойно умереть. Вот только ему ещё жить и жить, да приводить городок в порядок.

Юный Александр повернулся ко всем застывшим горожанам. Улыбнулся без капли высокомерия, но и без лишнего тепла. Небожитель должен быть немного отстранённым, иначе не поверят же!

— Прошу прощения за беспокойство, — произнёс он тоном, от которого у многих в толпе пошли мурашки. — Путь мой лежит далеко, а дела не ждут. Булочку я взимаю в качестве платы за труды. На этом всё. Будут проблемы от секты? Скажите пусть ищут Ненормального Практика.

Он заложил болт в ложе арбалета. Прицелился за городские стены, в сторону далёкого северо-востока.

ЩЁЛК!

Чёрный стержень пробил облака. Пространство перед юношей послушно расцвело золотым цветком портала. Он, подмигнув, шагнул внутрь и исчез, будто его тут никогда и не было.

На площади ещё висела тишина, при чём особенная, торжественная, как в древнем храме. Тысяча человек не смела шелохнуться, боясь, что весь этот морок рассеется и всё окажется предсмертным видением.

Но всё же оцепенение лопнуло, сразу по всей площади, по-разному.

Старуха в задних рядах рухнула лбом о земь и начала отбивать поклоны в ту сторону, куда ушёл юноша, быстро-быстро, как заведённая, бормоча имена всех богов подряд! И буддийских, и даосских, и даже тех, чьи имена полагалось не произносить всуе! Лавочник, которого всё утро била мелкая дрожь, разразился нервным, облегчённым хохотом, зажимая рот обеими ладонями, и никак не мог остановиться, смех перешёл в рыдания. Женщина с грудным младенцем на руках лила слёзы, обнимая дитя. Пара мужчин рванули к раненым, другие искать воду. Кто, наоборот, замер и не мог пошевелиться, будто ноги вросли в камень. А один пожилой кузнец молча подошёл к распластанному Магистру Чжао, взглянул ему в харю долгим, внимательным взглядом и буднично, без единого слова, занёс молоток.

* * *

…Где-то в ста пятидесяти километрах к северо-востоку от Циншуя, в маленькой горной деревушке всего из двенадцати дворов, почтенный дед Шуньфа наслаждался единственным спокойным моментом в своём рабочем дне. Ему было семьдесят три. Утром как всегда выпил три чашки кипятка с имбирём, собственно как любой уважающий себя китаец, закусил их двумя мисками рисовой каши, запил ещё одной чашкой кипятка, потому что кипятка много не бывает, и вот теперь, час спустя, каша с имбирём и кипятком дружно напомнили ему о естественном круговороте вещей в природе.

Деревенский сортир стоял на отшибе, за огородом с капустой и тремя кривыми яблонями. Сооружение, которое двести лет назад считалось шедевром деревенского зодчества: четыре столба, стенки из бамбуковых циновок, соломенная крыша, и посередине дыра в земле внушительных размеров. Дед Шуньфа расслабил халат, занял позицию, удовлетворённо крякнул, прикрыл глаза и предался одному из самых медитативных занятий, доступных человеку в его возрасте.

Параллельно думал о внуках. Младшему пора резать волосы по мужскому обычаю. Кстати, соседская коза опять перелезла через забор и сожрала половину его редьки! Паскуда! Хм, интересно, в этом году яблоки снова уродятся мелкие? Мысли плыли неспешно, как облака над хребтом. Далеко за стеной сортира кудахтали куры.

И именно в этот момент небо над деревней деда Шуньфа оглушительно затрещало.

ФЬЮ-Ю-Ю-Ю-ЮТЬ!

Дед открыл глаза. Уставился в соломенную крышу над собой, пытаясь понять, что за чертовщина? Может, гром? Но небо с утра было ясное. Может, птица? Нет, птица так не трещит. Может…

ХРЯСЬ!

Соломенная крыша сортира разорвалась, как мокрая бумага! Через неё рухнуло что-то большое, чёрное, мокрое, с арбалетом и недоеденной булочкой в зубах! Это «что-то» обрушилось прямо на деда Шуньфа, с высоты примерно полуметра, и снесло его вместе с собой в то самое место, куда дед как раз собирался внести свой естественный вклад!

ПЛЮХ!

Ну, скорее ШЛЁП. Хотя лучше не УГЛУБЛЯТЬСЯ в звучанье происходящего.

На площадке перед сортиром стояла деревенская тишина. Куры и те перестали кудахтать. Далеко на горном склоне блеяла коза.

— Ме-э-э-э-э!

А потом понеслось! И русский мат!

— Ёб твою налево! Что за вонь⁈ Дерьмо!

Следом возмущённый старческий вопль на северном диалекте.

— БЕС!!! ЗЛОЙ ДУХ!!! — дед пытался выбраться из ямы и одновременно удерживать штаны. — ЧУР МЕНЯ! — вопил дед, размахивая собственным пересохшим башмаком, который каким-то чудом остался при нём. — УХОДИ В СВОЮ ПРЕИСПОДНЮЮ! Я ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК! НЕ ПИЛ, НЕ ВОРОВАЛ, ТОЛЬКО КОЗУ СОСЕДСКУЮ ПАРУ РАЗ ПОХЛОПАЛ ПАЛКОЙ, И ТО ПОТОМУ ЧТО ОНА ЖРАЛА МОЮ РЕДЬКУ!

Саня весь мокрый и благоухающий тем, чем не принято благоухать даже в самых свободных кругах, поднялся посреди руин сортира и пытался осмыслить, как докатился до ТАКОЙ жизни. Минуту назад был небожителем, перед которым тысяча человек падала на колени! А теперь он стоит по щиколотку в… в том, в чём стоит, ещё и бесом обзывают!

Он посмотрел на деда. Дед посмотрел на него. Оба на мгновение замерли.

Дед наконец разглядел, что «злой дух» на самом деле вполне себе человеческого вида, только молодой, странно одетый, мокрый с ног до головы, и с очень-очень усталыми глазами.

Саня же пытался решить, нужно ли объясняться, или проще будет просто свалить и никогда об этом не вспоминать.

— Почтенный, — произнёс он также церемонно, как час назад обращался к жителям Циншуя, — приношу извинения за причинённое беспокойство. Горные ветра в ущелье. Сбили траекторию на пару градусов.

Дед Шуньфа моргнул. Неуверенно опустил башмак.

— Ч-чего?

— Траекторию, говорю, сбили ветра. Я тут, хм… пролетал мимо.

Дед снова моргнул. Посмотрел на пролом в крыше. На Сашку. На башмак. Обратно на пролом в крыше. Старческий мозг, закалённый семьюдесятью годами простой деревенской жизни, мужественно пытался уложить происходящее в картину мира, привитую ещё в детстве, где всё имеет причину, коза жрёт редьку, а люди не падают с неба.

— Ты… ты прилетел? — наконец выдавил он.

— В