Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

Великий Князь не сразу заговорил. Он молча, пристально рассматривал гостя, и в этом взгляде не было вчерашнего раздражения. Был холодный, взвешивающий анализ военачальника, изучающего новое, непредсказуемое оружие.

— Я наблюдал за вами весь вчерашний вечер, — наконец произнёс Михаил Николаевич. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Сначала я подумал: очередной скандалист, жаждущий привлечь внимание. Но когда вы запели эти стихи про Резанова... я видел лица моих офицеров. Они были готовы идти за вами в огонь, забыв о присяге и уставах.

Князь сделал паузу, и его пальцы тяжело постучали по подлокотнику кресла.

— Вы оконфузили полковника Волкова. Вы нанесли публичную обиду Орбелиани на его же поле. И, как мне доложили, уже успели пустить в ход нож в каком-то авлабарском притоне. Вы отчаянно играете с огнём, милостивый государь.

Великая Княгиня проигнорировала мрачный тон мужа. Она медленно окинула гостя взглядом — от пыльных сапог до абсолютно спокойных, ровных глаз.

— Оставьте вашу суровость, Михаил, — её голос прозвучал мягко, но с железными интонациями, не терпящими возражений. — Волков — блестящий сыщик, но его профессиональная паранойя сейчас затмевает здравый смысл. Он ищет заговор там, где ему следовало бы разглядеть талант. А мальчишка Орбелиани давно заслужил, чтобы его спесь кто-нибудь сбил. Меня интересует другое.

Она подалась вперёд, не сводя глаз с гостя:

— Мои девочки уверяют, что вы пели нечто… невозможное. Песню о Тифлисе на понятном лишь сердцу языке, и гимн о безумной любви и чести, от которого плакали боевые офицеры. Скажите мне... Вы действительно считаете, что музыка может быть сильнее имперского устава?

Маэстро криво усмехнулся. Эта женщина видела людей насквозь, но и он за девяносто лет своей бурной жизни научился разговаривать с любой публикой.

— Музыка, Ваше Высочество, не сильнее устава, — спокойно ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Она просто была до него. И останется после. Устав строит людей в шеренги, а музыка делает их людьми. Если позволите, я могу повторить свой «выстрел» для вас. Без рояля, на одной лишь старой скрипке.

Великая Княгиня замерла, а затем её строгие губы тронула едва заметная улыбка. Она указала рукой на стоявшую в углу залы великолепную кяманчу и немецкий рояль, но Маэстро уже открывал свой потрёпанный футляр.

Маэстро достал скрипку. Инструмент был старым, с потёртым лаком, но в руках героя он словно ожил. Он не стал настраивать её напоказ — кабацкий опыт позволял чувствовать колки пальцами.

Встал в центре малого салона, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Прохладный воздух дворца, пахнущий воском и паркетом, сменился внутренней тишиной.

Первый удар смычка — и по залу поплыла великая, щемящая мелодия Энио Морриконе из «Профессионала». Одинокая скрипка плакала в огромном пустом пространстве, выводя тему Chi Mai. В этих звуках не было светского лоска — там была бесконечная, осязаемая тоска по дому, по времени, которое ушло навстречу вечности, и ледяное одиночество волка, заброшенного в чужой век. Великая Княгиня Ольга Фёдоровна медленно прижала ладонь к груди, не сводя глаз с оборванного музыканта. Изнеженная петербургская классика не знала такой обнажённой, ранящей душу искренности.

Не дав им выйти из этого оцепенения, Маэстро резко, наотмашь переломил темп.

Смычок ударил по струнам со скоростью пулемётной очереди. Салон взорвался безумным, яростным «Штормом» Вивальди в той самой сумасшедшей, роковой обработке, которую в будущем назовут стилем Ванессы Мэй. Тонкие пальцы летали по грифу со сверхъестественной быстротой, извлекая агрессивные, плотные, почти роковые аккорды. Акустическая скрипка стонала, ревела и завывала, как настоящая буря.

Великий Князь Михаил Романов невольно подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла. Как старый вояка, он увидел в этом бешеном ритме не просто музыку — он услышал грохот артиллерийской канонады под Карсом, ярость штыковой атаки и неудержимую мощь стихии. Маэстро атаковал пространство дворца, подчиняя себе волю Романовых.

А на закуску, когда струны ещё дымились от напряжения, гость подмигнул онемевшим фрейлинам у дверей.

Смычок пошёл вприпрыжку, выдавая лёгкий, невероятно драйвовый и наглый мотив «Сказки» Александра Рыбака. Но он не ограничился только инструментом. Не прерывая бешеного ритма, он вскинул голову и запел.

Сначала — на чистом, звонком русском, с той самой прожжённой хрипотцой, которая идеально легла на прыгающий скрипичный мотив:

— Скрипка-лиса, вьюга-зима,

Белый снег — как твоя кожа...

Я влюблён, и ты влюблена,

Но мы друг другу не похожи...

Фрейлины у дверей начали непроизвольно, в такт притопывать ножками в атласных туфельках. Великий Князь изумлённо поднял брови — эта музыка была живой, хулиганской, совершенно непохожей на академические романсы.

И тут гость сделал нечто немыслимое.

Не прерывая бешеного ритма, он резко перешёл на английский.

— Fairytale, I'm falling...

Зал замер.

Английский. В Тифлисе 1876 года английский язык был такой же экзотикой, как китайский. Его знали единицы — пара профессоров в университете, да английские купцы, которые сюда не ездили. Французский и немецкий — да, это языки образованного общества. Но английский? Откуда нищий мегрельский князь знает английский?!

Его голос, глубокий, с той самой прожжённой хрипотцой, идеально лёг на прыгающий скрипичный мотив. Он пел с таким обезоруживающим, хулиганским задором, что строгий этикет дворца затрещал по всем швам.

— Fairytale, I'm calling...

And I'm falling...

Великая Княгиня Ольга Фёдоровна широко раскрыла глаза. Она знала английский — её немецкая кровь требовала знания языков. И она поняла каждое слово. Это была песня о безумной, искренней любви, спетая с такой лёгкостью, что казалось: этот человек не поёт, а живёт.

Великий Князь Михаил Николаевич нахмурился. Он не знал английского, но он видел реакцию жены. И он видел, как этот оборванец умудряется одновременно вести сложнейшую скрипичную партию и держать мощный вокал на языке, которого не должно было существовать в его репертуаре.

Фрейлины у дверей переглянулись — они не понимали ни слова, но ритм