Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

зале зажгли свечей больше обычного. Бояре встали полукругом перед троном, шапки держали в руках. Никто не заговаривал первым. Все и так знали, зачем приехали, и каждый до последнего надеялся, что ошибся.

Мария Борисовна вышла в тёмном платье, без единого украшения. Села. Обвела зал глазами и тянуть не стала.

— Слухи, что ходят по Москве, — она слегка опустила голову. — Правда. Дом, в котором жили ваши дети, подожгли. И никто не выжил.

Седой боярин в переднем ряду всё мял и мял шапку, а потом пальцы разжались сами, и шапка упала на пол. Он за ней не наклонился. Стоял и смотрел на неё сверху, словно не понимал, что это такое и откуда оно тут взялось.

Позади кто-то охнул. Громко, как будто получив удар под дых… и в зале стало очень тихо.

Грузный боярин, в распахнутой шубе, осел на лавку у стены. Двое из свиты кинулись подхватывать его под локти, а он отмахивался от них и всё повторял одно и то же слово:

— Лёшка… мой Лёшка.

А потом крупный чернобородый мужик шагнул из полукруга вперёд и закричал. Про то, что венецианцев надо перевешать на их же воротах. Про то, что он продаст всё до последней деревеньки, наймёт людей, сам поедет за море и устроит там суд Божий, раз земного не дождёшься. Ему не отвечали, и его не останавливали. Он прокричался и замолчал.

Мария Борисовна переждала. И когда зал снова стал способен слышать, заговорила.

Говорила она моими словами. Точь-в-точь. Я стоял справа от трона, слушал и узнавал каждое.

Что Москва потребовала вернуть тела. Все до единого, и это первое условие, без которого с Венецией не будет никаких разговоров. Что виновных потребовали сыскать и выдать. И тех, кто жёг, и тех, кто приказал. Что торговле с Республикой конец, что её золото и орудия с порохом остаются в Москве в счёт виры. Что погибших, когда их привезут, положат в общую могилу, с отпеванием и честью. А над могилой поставят памятник, чтобы каждому роду было куда прийти и где оплакать своего.

Из полукруга подал голос молодой боярин с краю. У него в кулаке был зажат лист, как я потом понял, это было последнее письмо от сына.

— Княгиня… А может, кто выжил? Может, кого в ту ночь в доме не было?

Самый страшный вопрос из возможных. Тот, за который потом цепляются годами, ездят за море, платят проходимцам за «верные вести». Мария Борисовна не стала оставлять ему этой лазейки.

— Из дома не вышел никто, — ответила она. — Мне горько это говорить, боярин, но я не стану кормить тебя надеждой, которой нет. Все погибли, абсолютно все.

Боярин опустил голову и больше не спрашивал.

— Кровь серебром не выкупается, — сказала она в конце. — Мы это знаем, и вы это знаете. Но ваши сыновья были посланы за море по государеву делу, и государево слово за них в ответе. Их смерть признана. Она не будет забыта, и имена их будут высечены в камне.

И это, как ни странно, примирило их. Зал ещё был наполнен горем, но криков больше не было. Бояре начали подходить к трону по одному, кланялись молча и отходили.

Была мысль сходить к послу в тот же вечер, но решил, что пусть промаринуется ночь в четырёх стенах, и отложил это дело до завтра.

Мария Борисовна пригласила меня на ужин.

В малой палате накрыли по-домашнему. За столом собрались все её дети: Иван, Настя, Елена, Тимофей. Ильдар тоже был здесь.

За мальчишками я наблюдал. Кажется, они и вправду смогли помириться. Иван что-то втолковывал Ильдару, тот слушал и кивал. О чём они там говорили, я не вникал.

Про Венецию за столом не прозвучало ни слова. Когда я поел, поблагодарил за угощение и начал собираться домой. Мария сказала, что проводит.

Мы вышли, и когда дверь горницы за нами закрылась, она спросила.

— Может, останешься?

Немного подумав, я ответил.

— Как бы мне ни хотелось, но надо проверить Олену. Да и завтрашний день обещает быть крайне тяжёлым.

Она без обиды кивнула.

Но, прежде чем уйти, я поцеловал её. И снова не удержался, рука сама съехала ниже, и я хорошенько помял её за попу.

— Варвар, — проворчала она, поправляя юбку.

При этом я прекрасно видел, что ей нравится, как я себя веду.

— Снова хочешь, чтобы я тебя наказал?

Стоило мне это сказать, как она блеснула глазами, хищно усмехнулась и провела кончиком языка по губам. И так же молча развернулась, и вернулась в горницу.

Я постоял пару мгновений, глядя на закрытую дверь.

— «Доиграешься, Строганов», — сказал я себе, и с ухмылкой на лице вышел на улицу.

Дома было тихо. Нува встретила меня у порога. Все уже поужинали. И услышав, что я не голоден, она кивнула и ушла к играющим в своей комнате детям.

Я же поднялся к Олене.

Она полусидела на подушках, с заплетённой набок косой, и при виде меня оживилась. Шестые сутки после переломов, и по ней это было заметно. В хорошем смысле.

— Пришёл, — сказала она. — А я уж думала, заночуешь в Кремле.

— Дела были, — уклончиво ответил я. — Ну-ка, давай посмотрим, как ты тут.

Начал я, как и каждый вечер, с повязки.

Восьмёрка сидела на месте. Узел не размахрился и не ослаб. Пульс на обоих запястьях бился ровно. Повязка развела плечи, но ничего не передавила. За шесть дней это уже можно было утверждать уверенно.

— Мизинец как? Колет?

— Почти перестало. Вчера к вечеру чуть-чуть, а сегодня и вовсе про него забыла.

— Хорошо.

Очень хорошо, на самом деле. Значит, жилке, что идёт под ключицей к руке, ничто не мешает, и перекладывать повязку не придётся.

Потом сами ключицы. Трогал я их бережно, одними подушечками. Отёк спал. В первые дни над каждой стояла горячая подушка, теперь под пальцами прощупывалось плотное веретено вокруг места перелома. И вот это веретено было лучшей новостью. Образовывалась костная мозоль. Пока она была мягкая, кость в ней завяжется недели через две, но обломки уже схвачены, так сказать, спаяны первым живым клеем.

— Больно?

— Ноет, конечно, но терпимо. Боли куда меньше, чем было.

Синяки над ключицами отцветали. Кровь, разлившаяся под кожей, рассасывалась.

Рёбра. Я отвёл одеяло и посмотрел на правый бок. Синячище, что в первые дни сполз до