Вы пришли умереть - Байтал Джи

идти квартал за кварталом, на автомате останавливаясь на пешеходных переходах, перед крутыми поворотами и там, где технически на меня может наехать лихой грузовик. Только спустя полчаса я остановилась и поняла, что идти мне некуда. Сейчас половина шестого утра и ни единая душа, кроме Корвина, не знает, что я здесь.

Посмотрела на телефон и задумалась. Технически, могу позвонить родителям. И мама, и папа точно уже не спят. Я могу позвонить Иллине и Сибилле, набрать старых коллег (чем чёрт не шутит), но есть одна проблема. Я никуда не хочу идти и никого не хочу видеть, кроме неё.

От автобусной станции нужно пройти ровно 3 километра, и непривычный для утра километраж не испугал, а лишь раззадорил. Вопреки тому, что пешую ходьбу я не особо жалую, каждый шаг даётся легче предыдущего, ведь я снова увижу её, снова смогу обнять, лечь головой на колени и рассказать обо всём, что так накипело. Что тяготит, обременяет, что делает меня неестественно тяжёлой. В какой-то момент я поняла, что не иду, а лечу вприпрыжку, так не терпелось мне снова встретиться.

Чтобы минутку побыть с ней, погреться в лучах самой доброй на свете улыбки, я готова свернуть горы или кому-нибудь шею — настолько она важна. В моей жизни были важные люди, но важнее неё не было и нет никого. Вот и виднеются её опочивальне, но я не помню, где именно её искать. На новом адресе я была лишь единожды, и настроение тогда было, мягко говоря, скверное. Вход заслонил сухенький паренёк лет двадцати пяти. Дым из его сигареты клубится, улетая в небесную гладь и сливаясь с облаками. Картина завораживает и притягивает, умиротворяет отчасти.

— Вам помочь? — спросил он, спешно струсив пепел на ботинок.

— Где я могу найти Байтолову Агнессу?

— Не знаю такую. Я устроился пару месяцев назад. А как давно она здесь?

— Сложно сказать. Где-то лет шесть-семь, не меньше.

— Сейчас посмотрю в картотеке, — он достал небольшой блокнот и пролистал его почти в самое начало, затем взял из него номер и пошёл в маленькую кибитку, но спешно вернулся. — Вам идти прямо сто метров, потом налево и там ещё двести метров прямо.

Неуверенно кивнула в знак признательности. Шаг замедлился, как и дыхание с сердцебиением. Я слышу, как стук сердца с каждым новым шагом раздаётся эхом. Поворот налево, пятьдесят метров, сто, сто пятьдесят и, кажется, мы прибыли по адресу.

Я так рада нашей встречи, ты даже представить не можешь. Сколько раз прокручивала нашу последнюю встречу и тысячи встреч до неё. Их оказалось предательски мало. Мне было мало 8766 тысяч дней с тобой, мало было бы и всей жизни.

Эти годы, что я ехала к тебе, окончательно меня доломали, сделали моё тело и разум хрупкими, как хрусталь в твоём любимом сервизе, и я знаю, что смогу снова обрести себя, стать сильной только в твоих объятиях. Если ты снова хоть разочек посмотришь на меня тем своим коронным взглядом, от которого даже самая болезненная ссадина переставала болеть. Мне нужно так мало и много одновременно: только ты, счастье быть рядышком, смотреть на тебя, сидеть на кухне и пить чай, пока солнце лениво катится за горизонт, а бой часов напоминает о том, что мы ещё живы.

Но ты холодна. Ты была весёлой, печальной, была в ярости и в смятении, но только не холодной. Я знала, что ты встретишь меня именно так. Прости, пожалуйста, что я опять с пустыми руками. Магазины закрыты были, и я пришла как обычно: глупо и бестактно. И как тебе не холодно? Осень уже, а ты в земле. Там же так вязко и неприятно. Тебе там совсем не место, бабушка.

Металл забора шершавый и хлипкий, не вызывающий доверия и так и раззадоривающий спросить, какого рожна за ним никто не ухаживает, правда это же вопрос впору задать и мне. Села на самый краешек оградки и внимательно посмотрела на могильную плиту. Имена, фамилии и даты — всё как и у всех. Но она — не все. Для кладбищенских зевак она лишь чёрный кирпичик с датой, массовка их жизни. Я же в день её смерти потеряла кусок своей души, получила такую глубокую рану, которая не может затянуться. Она не была первым умершим человеком в моей жизни, и, к сожалению, не станет последним, ведь лекарство от смерти ещё не изобрели.

Она стала человеком, утрату которого ты ощущаешь. Ведь есть утраты, которые не ощутимы. Есть те, от которых немножко больно, и те, о что заставляют мысль крутиться в карусели черепушки до тошноты и потери координации. А есть она, и утрата её сравнима с вечными муками, с самой изощрённой пыткой. Вот, наверное, пытка каплей воды будет похожа на то, что чувствую я каждый день, сколько её нет. Иногда я забываю, а потом вдруг вспоминаю, и всё начинается заново.

Сползла с оградки, согнулась калачиком и положила голову на сырую землю, туда, где, как мне казалось, лежат её ноги. Помню, как она лежала в открытом гробу, и я в истерике вышла из комнаты, где её отпевали. Помню, как её закопали. И вроде бы и нет её, нет больше человека. А зачем тогда он был, если его не стало? Разве может просто человек испариться?

Есть мнение, что пока человек существует в границах наших воспоминаниях, он жив. Но что будет, когда я умру? У меня нет детей, да и если бы были, они не поняли бы значимость этих воспоминаний, равно как я не понимала значимости историй моего прадедушки. Они не знали бы её лично, и, значит, не помнили бы. Возможно, я так боюсь смерти, так как боюсь, что она снова заберёт самого дорогого мне человека. И хоть технически мне будет уже всё равно, всё моё естество сейчас горит и разрывается от самой только мысли.

Слёзы одна за одной катятся по щекам и сливаются с сырой кладбищенской землёй. В области солнечного сплетения ощущение жара и распирания, ком в горле мешал заорать во весь голос, завыть от захлестнувшего чувства безнадёги и горя.

Я всю жизнь ищу тебя, твой след, твой путь и твою мудрость. Но тебя во мне ничтожно мало. Во мне столько застряло от других, а вот от тебя, как мне кажется, почти ничего не осталось.

Иногда заставляю себя вспомнить твой голос, как ты звала меня ужинать, но сомневаюсь, что это действительно он. Я больше никогда не услышу