Для тебя бессмертный IV - Сим Симович

Жесткий кивок в сторону барахтающихся в грязи женщин и старика.

— Безногий может сучить канаты. Слепой может крутить жернова. Бабы будут варить смолу, тесать колышки и шить паруса наравне с мужиками. Старики будут стругать доски. Сопляки — таскать скобы и гвозди. Тот, кто дышит — обязан работать. Если у тебя есть две руки, ты берешь пилу. Если осталась одна — берешь молот.

Ботинок брезгливо пинает скулящего на земле ошпаренного северянина в бок, заставляя того свернуться клубком.

— Кто решит, что у него есть особые права или между ног болтается лишняя гордость — пойдет на дно залива с привязанным к шее валуном. Жратва выдается за вбитые гвозди и обтесанные бревна, а не за былые заслуги. В очередь, мрази. И чтобы я больше не слышал про ваши обычаи.

Нож с сухим щелчком возвращается за пояс. Очередь у котлов мгновенно перестраивается. Бородатые северяне, пряча глаза, молча отступают назад, пропуская вперед поднимающихся из грязи женщин и трясущегося старика. Тотальная, безжалостная уравниловка перед лицом корабельной повинности вступила в свои права. На стройке Черного Флота все равны — одинаково бесправны, одинаково грязны и одинаково полезны. Пора раздувать кузнечные меха.

Ледяной ветер сдает позиции перед ревущим жаром. На черном базальтовом берегу стремительно разрастается филиал преисподней. Десятки наспех сложенных из дикого камня и глины печей жадно жрут уголь и сухой плавник. Воздух дрожит, плотный, тяжелый, пропитанный едким запахом раскаленного шлака, угольной пыли, жженого волоса и кислого пота. Монотонный, оглушающий перезвон кузнечных молотов глушит даже рев океанского прибоя.

К импровизированной кузне тянется бесконечная вереница телег и деревянных волокуш, которые тянут истощенные, оборванные люди, заменившие собой тягловый скот. Идет масштабная конфискация. Со всего острова, из самых дальних хуторов и разоренных землянок сюда свозится всё, что способно звенеть и плавиться. В общие кучи с грохотом валятся ржавые лемеха плугов, погнутые дверные петли, котлы, вилы и гвозди, выдранные из старых срубов с мясом.

Широкая ладонь выхватывает из проезжающей мимо телеги массивный меч. Клинок усеян щербинами, деревянная рукоять намертво пропитана застарелым потом и кровью поколений воинов. Настоящая реликвия какого-нибудь гордого северного рода. Тяжелый металл привычно ложится в руку, проверяя баланс. Короткий замах — и древняя сталь с тупым лязгом летит в гору металлолома у главного горна.

Старший кузнец, здоровенный рыжий исландец с лицом, обезображенным шрамами от ожогов, замирает с поднятыми клещами. В его красных от жара глазах мелькает суеверный ужас при виде того, как фамильное оружие отправляется в переплавку наравне с дырявыми ночными горшками.

— Это же клинок конунга Харальда… — хрипит мастер, судорожно утирая лоб грязным кожаным фартуком. — Ему три сотни зим. В этой стали живет дух былых побед и кровь великих врагов. Негоже пускать его на гвозди.

— Дух побед не удержит грот-мачту в шторм, — ровный, лишенный любых сантиментов голос режет гул пламени не хуже клинка. — Бросай в тигель. Мне нужны цепи и толстые скобы, а не ваши заплесневелые сказки.

Следом за наследием викингов в раскаленную пасть печи отправляется имущество культа. Торстейн, надрывно хрипя под тяжестью мешка, вываливает прямо на почерневший от копоти камень сокровища мертвой веры. Золотые распятия, тяжелые серебряные кубки, инкрустированные мутным жемчугом кадила и массивные оклады священных писаний со звоном рассыпаются под ногами. То, ради чего на юге прямо сейчас десятками тысяч вырезают целые города, здесь превращается в банальный расходный материал.

Тяжелый сапог брезгливо поддевает носком массивный золотой крест. Фигура мученика на нем искусно вылита из чистейшего золота, глаза инкрустированы крошечными сапфирами. Произведение искусства, стоившее жизней сотням рудокопов. Короткий пинок — и святыня летит прямо в кипящий расплав. Золото плавится быстро, оседая тяжелыми, густыми каплями на дне чугунного тигля, теряя свою святость и превращаясь в безымянный капитал.

— Золото и серебро лить в мерные слитки. Железо ковать в корабельные гвозди, заклепки и полосы для обшивки, — жесткий приказ заставляет кузнеца вздрогнуть и крепче перехватить клещи. — Не жалеть меха. Пока луна не встанет над скалами, у этих очагов должна вырасти гора скоб. Кто уснет у наковальни — проснется в огне.

Кузнец торопливо кивает, отправляя в горн очередную порцию дедовской гордости. Огромные кожаные меха со стоном втягивают морозный воздух и с ревом выплевывают его в угли. Пламя с новой силой взмывает вверх, озаряя багровыми отблесками искаженные усталостью и жаром лица рабочих. Старый мир с шипением и треском переплавляется в детали нового, чудовищного механизма. Будущий пиратский флот медленно обрастает железными зубами.

Тяжелые дубовые створки с глухим скрипом поддаются под напором плеча. Внутри длинного дома полумрак, густо замешанный на едком дыме очага, запахе мокрой шерсти и кислого пота. На скамьях вдоль стен замерли десятки суровых воинов. Пальцы до белизны костяшек стискивают топорища и рукояти мечей. На возвышении в центре зала, за грубо сколоченным столом, восседает пятерка старейшин — коалиция дальних ярлов, собравшаяся на тинг, чтобы решить судьбу разрастающейся на побережье черной опухоли.

Шаг вперед. Двери с лязгом захлопываются за спиной, отрезая путь к отступлению. Взгляд осколков синего льда неторопливо, почти лениво ощупывает хмурые, изрезанные морщинами лица вождей. Резать их сейчас — непозволительная роскошь. Мертвецы не валят лес и не таскают бревна. Для этой битвы потребуется куда более тонкое и ядовитое оружие.

Медленный подход к столу. Деревянная скамья жалобно скрипит под тяжестью опустившегося тела. Широкая ладонь без спроса тянется к пузатому кувшину, бесцеремонно перехватывает рог у ближайшего ярла и щедро льет до краев мутный, воняющий дрожжами эль. Короткий глоток. Кислятина обжигает горло, заставляя презрительно скривить губы. Рог с тяжелым стуком опускается на доски.

— Вы собрали людей, чтобы сбросить меня в море, — ровный, лишенный эмоций голос легко прорезает напряженную тишину зала. — Глупая затея. Половина ваших хирдманов ляжет в землю, прежде чем до вас дойдет, что железо меня не берет. А те, кто выживет, сдохнут зимой от голода, потому что некому будет чинить сети.

Седой вождь с глубоким шрамом через всю щеку с глухим рычанием подается вперед, упираясь пудовыми кулаками в стол.

— Ты явился на наш тинг, чужак, чтобы грозить? — голос старика дрожит от еле сдерживаемой ярости. — Твои псы жгут наши лодки и