Для тебя бессмертный IV - Сим Симович

— Мои речи — это единственное, что отделяет ваши жалкие жизни от пепла, — холодный, давящий тон гасит вспышку гнева, как ушат ледяной воды. Взгляд буравит переносицу старика, заставляя того моргнуть первым. — На юге мир сгорает дотла. Драконье пламя обращает в стекло замки Империи. Вы думаете, холодный океан вас спасет? Когда Франция дожует остатки материка, легионы франков придут сюда за пушечным мясом. И секиры северян против арбалетных болтов будут стоить не больше гнилой щепки.

В зале становится еще тише. Только сухо трещат поленья в очаге. Первобытный страх перед неумолимо надвигающимся апокалипсисом — лучший союзник любой дипломатии.

— У вас есть корабельный лес и люди, умеющие держать руль, — хриплый шепот пробирается в самые уши северян, пуская ядовитые корни в жадных умах. — У меня есть цель. Мы строим Черный Флот. Отдайте древесину и отправьте лучших людей на верфи добровольно. Взамен вы получите власть, о которой не смели просить своих идолов.

Широкий жест рукой в сторону двери, за которой ревет океан.

— Когда корабли выйдут в море, ваши сыновья будут стоять на капитанских мостиках. Ваша казна будет ломиться от золота Балтики и шелков разоренной Италии. Вы станете хозяевами новых торговых путей. Выбор прост: либо гнить здесь, сжимая в руках ржавые железки в ожидании конца света, либо встать под черные знамена и забрать себе весь мир.

Остатки эля из рога небрежным жестом выплескиваются прямо на угли очага. Пламя с яростным шипением взмывает вверх, озаряя багровыми отблесками глубоко задумавшиеся лица. Яд правильных слов сделал свое дело. Жадность и страх перевесили уязвленную гордость.

Спустя несколько долгих, тяжелых мгновений седой вождь медленно разжимает кулаки. Тяжелый вздох, полный обреченности и затаенной надежды, вырывается из груди старого викинга. Мозолистая рука тянется к поясу, отстегивает тяжелую боевую секиру и с глухим стуком кладет ее на стол рукоятью вперед. Остальные ярлы, мрачно переглянувшись, покорно повторяют жест. Коалиция рассыпалась в прах, не успев нанести ни одного удара. Исландия взята без единого вспоротого живота.

Тяжелый спуск с обледенелых холмов выводит прямо к черному базальтовому побережью. Берег встречает оглушающей какофонией. Еще вчера пустынная полоса вулканического камня сегодня превратилась в единый, содрогающийся от натуги первобытный механизм. В морозном воздухе, разорванном хриплыми криками десятков новоиспеченных надсмотрщиков, густо висит едкий смрад кипящей смолы, свежей сосновой стружки и жгучего лошадиного пота.

Разношерстная, готовая еще утром перегрызть друг другу глотки толпа теперь слилась в безликую, послушную массу рвущихся мышечных волокон. Итальянские фанатики, сбросившие остатки рваных сутан, по пояс в ледяной воде тянут толстые пеньковые канаты бок о бок с угрюмыми северными рыбаками. Рядом барахтаются в грязи беглые каторжники с клеймеными лицами, налегая сбитыми в кровь плечами на неподъемные деревянные катки. Женщины, замотанные в мокрое сукно, вместе с калеками бесперебойно таскают от раскаленных горнов тяжелые корзины, полные еще обжигающих кованых гвоздей и массивных железных скоб. Тотальное, безжалостное равенство, выкованное страхом и звериной жаждой выжить.

В самом центре этого рукотворного ада, прямо на стыке промерзшей земли и свинцового океана, закладывается стапель. Сотни пар изодранных рук под монотонный, задающий рваный ритм бой деревянного барабана втаскивают на каменные опоры циклопический киль первого флагмана. Исполинский остов из мореного темного дерева медленно, с утробным скрипом возвышается над пляжем на фоне затянутого грязно-серым пеплом исландского неба. Загнутые кверху, хищные шпангоуты тянутся к низким тучам, до одури напоминая обглоданные ребра выброшенного на берег морского чудовища.

Сапоги тяжело ступают прямо в перемешанную с угольной пылью прибрежную пену. Ледяная вода жадно впивается в лодыжки, прошивая плоть вымораживающим холодом, но это лишь бодрит, разгоняя застоявшуюся кровь. Широкая ладонь медленно ложится на влажную, грубо оструганную древесину главного шпангоута, ощущая под загрубевшей кожей мертвую мощь корабельного леса. Громадный скелет Левиафана отбрасывает длинную, черную тень на копошащихся внизу людей. Губы расползаются в жесткой, лишенной малейшего намека на тепло ухмылке. Старый мир на юге может догорать сколько угодно. Будущая пиратская империя только что обрела свой первый, нерушимый хребет.

Глава 3

Низкое исландское небо прорвало ледяным крошевом. Стылый, пронизывающий до самых костей ливень щедро поливает черную грязь верфи, превращая базальтовый берег в непролазное, чавкающее месиво. Холод вымораживает суставы, вода заливает глаза и тяжелым грузом пропитывает суконные лохмотья работяг, но рев прибоя тонет в монотонном, надрывном скрипе деревянных воротов.

Установка исполинских дубовых шпангоутов — ребер будущего Левиафана — превратилась в пытку. Мокрое дерево скользит, как намыленная веревка висельника. Толстые пеньковые канаты, покрытые коркой льда, сдирают кожу с ладоней до кровавого мяса, оставляя на снастях бурые, дымящиеся на морозе следы. Воздух пропитан едким запахом мокрой шерсти, прокисшего пота и сырой древесины.

Широкие ладони намертво впиваются в ледяной канат, разделяя общую лямку с десятком тяжело дышащих, похожих на оживших мертвецов людей. Каждое мышечное волокно натягивается до предела, превращаясь в тугую стальную струну. Раздробленная ранее грудная клетка отзывается тупой, ноющей болью на каждом вдохе, но хватка не ослабевает ни на дюйм. Многотонная дубовая балка, покачиваясь на талях, медленно, по пяди отрывается от земли, зависая над глубокой траншеей килевого основания.

Внезапно ритм ломается.

Громкий, резкий треск лопнувших волокон звучит, как выстрел из арбалета над самым ухом. Перемерзший канат на левом вороте не выдерживает чудовищного напряжения и лопается, хлестнув с такой силой, что двоих послушников отбрасывает в грязь с переломанными ребрами.

Равновесие потеряно. Исполинское бревно с утробным гулом кренится, срывается с талей и рушится вниз.

Время сжимается. Под летящим шпангоутом в траншее оказывается один из итальянских сектантов — тощий, вымотанный до предела крестьянин, не успевший отскочить в скользкой жиже. Удар приходится точно на нижнюю часть тела. Влажный, тошнотворный хруст перемалываемого таза и бедренных костей легко перекрывает шум ливня. Балка намертво впечатывает человека в каменную крошку, превращая половину тела в кровавое крошево.

Крестьянин широко открывает рот, выплевывая сгусток черной крови, и над верфью взмывает истошный, пронзительный визг. Животный вопль абсолютной, невыносимой боли. Этот звук парализует стройку. Люди бросают канаты, в ужасе пятясь от барахтающегося под бревном обрубка. Ритм работы разорван в клочья, первобытный страх мгновенно заражает толпу, грозя остановить