Для тебя бессмертный IV - Сим Симович

Остановка у стола, где слепой на один глаз старик дрожащими, исколотыми в мясо пальцами накладывает тяжелый заплаточный шов. Жесткий взгляд фиксирует упрямство в единственном уцелевшем оке калеки.

— Небеса пусты. Там только пепел. Но далеко на юге есть места, где рай можно взять силой.

Слова медленно, капля за каплей, вливаются в уставшие умы, отравляя их дикой, невиданной доселе надеждой.

— Там море не заковывает суда во лед. Там по воде ползают пузатые торговые когги и нефы, чьи трюмы ломятся от мускатного ореха, черного перца, арабского серебра и тонкого сукна. Венецианские купцы жиреют на этом золоте. Египетские султаны купаются в нем. Весь этот сгорающий мир продолжает торговать и копить богатства, пока вы грызете здесь мерзлую кору.

Тяжелый сапог упирается в край деревянной скамьи. Голос становится тише, проникновеннее, пробираясь под самую кожу слушателей.

— Мои корабли, — широкий жест обведенной шрамами руки охватывает бесконечное черное полотнище, — заберут это всё. Каждый стежок, каждая капля вашей крови на этих парусах — это плата за право взять свое. Мы разорвем глотки торговым гильдиям. Мы выпотрошим их галеи. И когда трюмы Левиафана наполнятся добычей, каждая баба, шившая этот парус, каждый калека, крутивший ворот, получит столько серебра, что сможет купить себе собственный надел и рабов.

Шитье на мгновение замирает. Сотни воспаленных, обведенных черными тенями глаз поднимаются от сукна. Взгляды, в которых еще вчера плескалось лишь тупое, покорное отчаяние забитого скота, теперь разгораются плотоядным огнем. Нищие и увечные, привыкшие спать в грязи с собаками, жадно глотают яд этих сказок.

— Вы больше не грязь под ногами благородных ублюдков! — слова бьют, как удары кузнечного молота, заставляя вздрагивать плечи. — Вы — хозяева океанов. Новая знать, выкованная в ледяном аду! Сшейте мне крепкие паруса, и я подарю вам весь этот мир на блюде. А теперь за работу! Шторма не будут ждать, пока вы залижете свои мозоли!

Гул голосов взрывается с новой, яростной силой, напоминающей рычание стаи. Иглы пробивают толстое сукно с остервенением изголодавшихся хищников. Кровь продолжает капать на черные паруса, но теперь это не кровь покорных смердов, ждущих бойни. Это первые инвестиции тех, кто уверовал в Либерталию. Промывка мозгов завершена успешно — стадо обрело клыки.

Ледяной ветер рвет свинцовые тучи, швыряя в лица колючую изморозь. На базальтовом берегу возвышается черная, просмоленная туша Левиафана. Первый корабль Черного Флота. Исполинский остов больше не похож на скелет мертвого чудовища — теперь это готовый хищник, ждущий своей стихии. В воздухе густо висит запах свежего дегтя, животного пота и напряженного ожидания.

Сотни людей впряжены в толстые пеньковые канаты, словно тягловые волы. Итальянские фанатики, суровые исландские рыбаки, беглые воры с клеймеными лбами и даже подросшие сопляки — все слились в единый живой механизм. Под массивным днищем уложены гладкие, щедро смазанные тюленьим жиром бревна-катки.

Широкие ладони намертво впиваются в центральный, самый толстый канат, пропуская грубую пеньку над плечом. Волчья шкура отброшена в грязь за ненадобностью. Голая спина мгновенно покрывается мурашками от ледяного ветра, но внутренний жар разгоняет кровь быстрее любого костра. Подошвы сапог жестко упираются в промерзший камень, выискивая надежную точку опоры.

— Натянуть лямки! — хриплый рев перекрывает гул прибоя.

Сотни спин синхронно выгибаются. Канаты с протяжным скрипом натягиваются, превращаясь в звенящие струны. Люди кряхтят, их сапоги и босые, стертые в кровь ноги скользят по ледяной жиже.

— Взяли!

Рывок. Чудовищное напряжение обрушивается на мышцы. Раздробленные и заново сросшиеся кости жалобно скрипят под невыносимой тяжестью. Вены на шее вздуваются толстыми жгутами, грозя лопнуть от давления. Вокруг, багровея от натуги, хрипят и плюются кровью вчерашние враги. Итальянец и исландец тянут один канат, впиваясь плечами друг в друга, забыв про старые счеты и языковые барьеры. Их объединяет лишь первобытное желание сдвинуть с места черную гору дерева.

Многотонный корабль издает протяжный, утробный стон. Дерево трещит, сопротивляясь.

— Еще! Рвите жилы, ублюдки, или этот берег станет вашей могилой!

Новый, звериный рывок. Легкие горят огнем, выплевывая в морозный воздух густые облака пара. И вдруг под ногами раздается глухой раскат. Первый смазанный жиром каток проворачивается с мерзким, чавкающим звуком. Левиафан вздрагивает и нехотя, дюйм за дюймом, начинает сползать по наклонному стапелю.

Движение ускоряется. Черная туша набирает ход, с грохотом перемалывая деревянные направляющие. Люди в панике бросают канаты, отпрыгивая в грязь, чтобы не попасть под сокрушительную массу. Корабль с оглушительным ревом проносится мимо, оставляя за собой глубокие борозды в прибрежном гравии.

Тяжелый удар вспарывает поверхность океана. Левиафан с размаху врезается в свинцовые воды залива. Гигантская волна ледяной воды и белой пены взмывает в серое небо, обрушиваясь на берег и щедро окатывая замерших работяг с ног до головы. Черный борт глубоко оседает в воду, затем выныривает, тяжело переваливаясь на волнах. Он держится. Не течет, не кренится — хищник вошел в свою родную стихию.

Над базальтовым пляжем повисает звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском воды о просмоленные борта. А затем берег взрывается.

Это не крики радости и не религиозные песнопения. Это дикий, первобытный рев сотен глоток, в котором смешались слезы, сопли, кровь из стертых ладоней и абсолютный триумф созидания. Люди, еще месяц назад готовые резать друг другу глотки за кусок гнилого мяса, валятся в ледяную жижу. Бывший послушник обнимает хмурого северянина, бабы, мажущие деготь, рыдают, целуя перепачканные грязью руки калек.

Грудь тяжело вздымается, втягивая морозный воздух, смешанный с запахом соленой воды и триумфа. Губы расползаются в хищной, удовлетворенной ухмылке. Горнило общего, нечеловеческого преодоления сделало то, что не смогла бы сделать ни одна проповедь и ни один удар плети. Исландия превратилась в верфь. А эта грязная, воняющая потом и кровью толпа только что стала командой. Черный Флот родился.

Грубый, наспех сколоченный из горбыля сходень глухо пружинит под тяжелыми шагами. Подошвы сапог с глухим стуком опускаются на свежие, густо пахнущие дегтем и сырой древесиной доски палубы. Левиафан мерно покачивается на свинцовых волнах залива, словно огромный зверь, принюхивающийся к своей новой стихии. Каждый шаг отзывается в ногах живой, упругой вибрацией корабельного леса.

Взгляд холодных глаз скользит