Кому много дано, книга 3 - Яна Каляева

«Есть у тебя, — спрашиваю, — чувство, что кое-что поменялось?» — «Угу». «Нравится тебе это?» — «Не-а… Ну то есть… Не знаю… Нет». «А что поменялось конкретно и почему не нравится?» — ступор.

В конце концов показал Максиму собственную записную книжку, она же дневник. Избранные страницы. Заодно пояснил ему смысл слова «рефлексия».

— Понимаешь, для чего это?

— Понимаю, Макар Ильич, только не умею. Я ж — не вы…

— Как я уметь и не надо, надо по-своему. Идем в класс, дам листок и ручку. Показывать мне ничего не нужно, своими словами напишешь или нарисуешь — что угодно и как угодно. А потом еще раз поговорим.

Когда звучит «нарисуешь», Максим хоть немного оживляется. Чертить и рисовать он мастак. Строганов как-то упоминал: там, в его мире, в ходу бумажные деньги. Если б Саратов в той колонии оказался — наверняка бы за фальшивомонетничество. А еще наколки бы делал! Тут у нас они не в ходу.

Оставляю снага пыхтеть над рисунком, сам проверяю домашку. Думал, что вечером, в камере, ну да ладно.

Дел, конечно, невпроворот, однако поговорить с Саратовым кажется очень важным.

…И кошка еще эта!

— Вот, готово, Макар Ильич.

— Говорю, можно не показывать.

— Да не, смотрите…

На листе у Максима — два рисунка, два силуэта снага. Точнее, один и тот же, однако…

Первый — веселый карлик-марионетка, танцует, глаза горят, уши торчком. Сверху листа контуром обозначена крестовина, к которой марионеток привязывают — как ее, вага? От нее к карлику спускаются нити. Но в руках карлика такая же вага! И от нее нити уходят вверх.

На другом рисунке у марионетки все нити оборваны, а голова целиком обвязана белым бинтом — ни ушей не видно, глаз. Сидит, грустит. И тени от крестовины в воздухе нет, пустота.

Офигенно талантливо нарисовано, даже мне ясно.

— Я врубился, Макар Ильич, — мрачно говорит снага. — В чем проблема-на. Я раньше понимал, как с другими, ну, это… общаться, короче. Когда кому чо-то надо, и когда мне чо-то надо — понимал, что делать! Типа, где кого шугануть, где кому подлизнуть, — на этом слове он сплевывает, — мне, может, оно и противно было, но я понимал хотя бы! А сейчас… тупняк. И почему-то, ну…

— Растерянность, — подсказываю ему.

— Да, в натуре! И страх еще. Будто я кругом должен, а как отдавать, не знаю. И даже не понимаю, сколько должен!

Вздыхаю:

— Ну, давай разбираться по порядку. Вот было у тебя это качество, которое Егор… вынул. Как ты его сам называешь?

— Шестерничество, нах, — сплевывает Саратов.

— Ну не ругайся, этим делу не поможешь. Хорошее было свойство?

— НЕТ!

— Ответ четкий, Максим, этому я рад. Теперь спрошу по-другому: полезное было свойство?

Саратов кривится:

— Ну… Выходит, местами полезное…

— Оно у тебя в психике занимало место, — объясняю я, — работало как-то. Проросло корешками в другие свойства, с ними тоже… совместно работало. А теперь у тебя там пустота. Я, конечно, не Строганов, глазами все это не вижу, но… думается мне так.

Саратов кивает, вычерчивая на листе закорючки.

— Пустота… точно.

— Знаешь, что природа с пустотой делает?

Саратов, конечно, не Аристотель, но ответ чувствует, ежится:

— Заполняет…

Киваю:

— Да. Качество это твое — я буду его называть «услужливость», — оно, положим, было не самое положительное. Хотя, брат, видал я в людях и в снага качества и похуже, намного. Но его, видишь ли, по чуть-чуть надо было перебарывать. Знаешь, как спортсмен штангу тягает: регулярно, с прибавлением веса понемногу… А самое главное — делать это должен был ты сам. А не Строганов.

— Угу, — на листе Максима закорючки складываются в узоры, в пиктограммы.

— И вот если бы ты так делал, на месте услужливости постепенно выросло бы что-то другое. Без образования пустоты, понимаешь? А от прошлого качества осталось бы что-то полезное, ну я не знаю, наблюдательность, например. Эмпатия.

— Чо?

— Эмпатия, говорю. В учебнике по психологии посмотри. Так вот, что касается пустоты.

Скребу бороду, чтобы сформулировать.

— Заполниться она будет, Максим, стремиться сама.

— Чем???

— А я откуда знаю. Чем-нибудь попроще! Может, алкогольной зависимостью. Может, еще какой-нибудь.

— Чо сразу зависимость, — бурчит снага.

— Потому что это самое легкое, чем можно залить дырку. Только такой вариант — не решение, а ухудшение ситуации.

— Да это я понимаю, — хмыкает тот. — На батю насмотрелся!

— Это хорошо, что понимаешь. Потому что в ближайшее время тебе предстоит покинуть колонию в этом вот состоянии. Ты выйдешь магом второго уровня, да, и при этом… вот с такой уязвимостью, да. Как Ахилл. Слыхал про Ахилла? Сходи к Гнедичу, он расскажет… хотя нет, лучше не надо.

Саратов глядит на меня, точно лимон проглотил.

— Ну а делать-то что? Может, чего посоветуете, Макар Ильич?

Вздыхаю:

— Посоветую. Посоветую тебе, Максим, работать. Ну или в твоем случае — учиться. В твоем случае — хех, камлать и бить в бубен. Ну или в бубнозаменитель, пока что! И, конечно же, рисовать.

Саратов глядит недоверчиво.

— Рисовать?

— Ну да. Становись профессионалом, Максим, осваивай дело. Это всегда уместно. Делом, если оно настоящее, можно любую дырку закрыть. А ты теперь маг, предметнее говоря — шаман, специалист по призыву элементалей. Вот и погружайся.

— Это я понимаю, — бормочет снага, — я ж за этим-то и пришел! Попросить, чтобы вы мне отдельно про элементалей рассказали, побольше… Я же помню, как мы тогда опричника этого вызывали… А рисование тут при чем? Я думал, важно только черчение.

— Это ритуалисту важно только черчение, — усмехаюсь я, — а у тебя, я гляжу, более многогранный талант. Смотри!

Тыкаю на изрисованный им листок, где в сплетающихся орнаментах угадываются фигурки и символы: человечки, звери, орудия и оружие, светила, камни…

— Это не просто чертеж, тут у тебя символизм, однако! Кстати, фонит эфиром! Но при том получилась вполне себе академическая спираль — шаблон для призыва элементалей в том числе. Разбираться с этим и разбираться… все у вас, орков, не как у людей! Хотя если и вправду в Орду эту попадешь, там тебе, наверное, помогут раскрыть талант… Но и мы зря времени терять не станем. Отдельные занятия, говоришь?