Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

выздоровления необходимо строго соблюдать режим и хранить коммунистическое спокойствие, — очень к месту пришла на ум фраза, которой начальник госпиталя «обесточил» вышедшего из наркоза второго секретаря горкома.

На этого товарища она тоже подействовала так же — он замолчал и вытаращил глаза. Разумеется, тут же уронив пенсне, которое я машинально поймал и положил ему в левую ладонь. По плечу тем киношным жестом хлопать не стал.

И в это время с другого конца коридора донёсся вой. Точнее — звук, средний между стоном и скулением, какой издают тогда, когда покидает терпение и последние силы для того, чтобы мириться с болью. И тогда глухое мычание переходит сперва в стон, а потом и в крик.

— Николин! Зовите Николина! — долетели следом женские голоса.

И я бросился туда, оставив загипсованного с открытым ртом. Понимая, что работа — вот она, сама пришла, не вставая с койки.

На раненом лежали Света Костакова, Маруся Климова и Катя Белова. Первые две причитали в голос, умоляя миленького потерпеть, как сандружинницы из старых фильмов про войну, а последняя пыталась одной рукой дотянуться до почкообразного лотка на тумбочке, в котором лежал под салфеткой уже набранный, судя по выдвинутому поршню, шприц. Я подхватил его, фиксируя руку хрипло вывшего и бившегося бойца.

— Не успела я, Иван Николаевич, чуть-чуть не успела, несла же уж, — виновато пробормотала Катя.

Я только головой дёрнул, давая понять, что сейчас не до оправданий и пояснений. Когда под руками и даже телами колотится обезумевший от боли человек — вообще не до чего.

Приступ прекратился, обезболивающие в этом времени, как я всегда помнил, были убойными. Во всех смыслах этого слова. Девчата осторожно убирали руки с раненого, поправляя на нём одеяло, из-под которого торчала перебинтованная, испятнанная йодом и кровью, культя левой ноги.

— Ну вот как же оно так-то, — едва не плача, спросила Костакова. — Нету же уж ноги-то у него, нечему, вроде, болеть? А он вон как мучается, бедненький…

Бледные, хоть и вспотевшие от напряжения лица, её и Маруси, смотрели на то, что осталось от конечности раненого. Сантиметра четыре под коленным суставом. Молодого парня, которому было от силы лет двадцать.

Глава 24

Сыграть в ящик

— Катя, собери мне сведения, сколько у нас ампутантов сейчас всего. С разбивкой на три группы: в первой — ниже локтя или колена, одна конечность, во второй — выше, одна тоже, в третьей — множественные.

Смотреть на притихшего после инъекции парня было тоже больно, даже мне. Он лежал, разметавшись по койке, и теперь, не искажённое болью, лицо его казалось совсем детским, несмотря на щетину, на задубевшую от ветра и Солнца кожу, несмотря на то, что ему наверняка уже довелось пережить за эти несколько месяцев войны. Я много видел и ещё больше слышал и читал про таких, которые до последнего борются с фантомными болями в утраченных руках или ногах. Кричат по ночам, сжимая культю, требуя у санитарок сделать укол в пальцы, которых давно нет. А потом… Потом проигрывают. Потому что победить смерть нельзя, можно только обмануть.

— Сейчас, минуточку, — вернула меня из памяти в реальность Белова.

Судя по закушенной губе и расфокусированному чуть взгляду, она прямо сейчас сводила таблицу. Вот же машина, компьютер, а не медсестра! Я смотрел на неё и думал, что такие, как Катя — тоже чудо. Способность постоянно держать в уме десятки и сотни разных фамилий, диагнозов, назначений…

— Спешки нет, Кать, до обеда вполне терпит, — сбавил я обороты её вычислительным мощностям.

Она моргнула, и во взгляд вернулось, как говорил один мой друг, присутствие — выражение его перестало быть таким тревожно-отсутствующим.

— Коль! — я уже прямо как-то привык, что где ни позови — он везде тут же отзывается. Не ошибся и сейчас.

— Здесь, — донеслось от двери.

— Плотника найди мне. Есть же при госпитале плотник? А ещё спроси у водителей, нет ли куска покрышки старой, ненужной? И камеры тоже.

В голове уже выстраивались нужные цепочки, огибая недоступные для этого времени технологии и материалы. Нету пока кибернетики и нанотехнологий? Не беда. Позовём плотника, столяра, кузнеца, чёрта лысого, но задачу решим.

— Большие? — только и уточнил Чарный.

— Кто? — видимо, день такой был сегодня, слишком щедрый на тупые вопросы.

— Куски резины-то, — пояснил он.

— А. Вот такие, — я ладонями показал участок, примерно повторявший размер подошвы сапога сорок третьего размера. Или сорок четвёртого, не принципиально.

— Хорошо, — донеслось уже из коридора, в такт ускоряющимся шагам санитарного казака.

— Мне бы тоже укольчик, доктор! — хрипло раздалось за спиной.

На соседней койке тяжело дышал ещё один боец. Я сразу заметил испарину на белой коже лба и над верхней губой, тоже бледной. Одеяло, сжатое в кулак. Одной рукой сжатое — второй не было у него. И пронзительный взгляд белых от боли глаз.

— Браток, ну-ка глянь на меня, — требовательно велел я, подойдя ближе. — Дай мне руку.

Он привычно дёрнул обрубком правой, скривился от боли и протянул неловко левую, выпустив одеяло. На котором осталось мокрое от пота пятно. Я взял его за кисть. Пульс шкалил.

— Зеркало из сестринской, бегом! — приказал я, но, видимо, слишком уж командно — у двери пискнули, столкнувшись на бегу девчата.

Я быстро осмотрел палату и заметил какой-то ящик, накрытый одеялом. Стянув его, увидел внутри трёх котят — маленьких, едва глаза открывших. Они лежали в куче сена, сбившись в один пушистый комок, и тихонько попискивали.

— Вы не ругайтесь только, доктор! — просипел однорукий. — Сестрички тех котеек принесли. Помёрзнут же на дворе-то в зиму, а мамку у них бомбой убило.

Вот так. Куда ни глянь — кругом жертвы. Великая война только началась, невозможные потери ещё впереди, но уже котята — и те сироты. Маленькие, беспомощные, тёплые, они сбились в кучку и дышали часто-часто, и им не было дела, падали ли где-то бомбы, умирали ли где-то люди. Им просто хотелось жить.

— Не буду ругаться, — сглотнув, ответил я. — На-ка погладь одного, а ты, Кать, этих пока держи.

Я осторожно вынул полосатого котёнка из ящика и положил его на одеяло перед раненым. Белова замерла рядом, удерживая на коленях чёрного и трёхцветного. Левая рука бойца с неровно остриженными ногтями неуверенно опустилась на мягкую шёрстку. Котёнок пискнул было, но тут же замурчал довольно.

А я тем временем выбил дно у ящика, вытряхнув сено прямо на пол. Вся палата, включая животных, наблюдала за мной с недоумением и тревогой. Вбежали Света с Марусей, которая держала на