Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— Разумная защита авторского труда.

Анфиса собрала листы в прежнем порядке. Она не торопилась снова перевязывать их лентой. Несколько страниц оставила раскрытыми, словно разговор ещё не закончился.

— Вы всё время спрашиваете о цели, читателе и причинах, — сказала она. — Но не сказали, хорошо ли написано.

— Я прочитал четыре страницы кусками.

— Некоторым этого хватает для похвалы.

— Для похвалы мне хватило бы обложки. Для мнения придётся читать.

— Значит, пока мнения нет.

— Есть предварительное.

— Какое?

Я посмотрел на аккуратные ссылки, переписанные надписи и места, где уверенное утверждение было исправлено на осторожное предположение.

— Вы не собираете редкости для того, чтобы показать образованность. Вы пытаетесь доказать каждую связь и отмечаете место, где доказательства кончаются. Это серьёзная работа.

Анфиса молчала. Похвала не заставила её улыбнуться, но напряжение в пальцах, удерживавших край листа, ослабло.

— А написано как? — повторила она.

— Этого я пока не знаю.

— Вы опять ушли от ответа.

— Нет. Я отказался отвечать раньше времени. Вы сами включили это качество в требования к умному мужчине.

— Способность признать незнание?

— Именно. Пользуюсь первой возможностью соответствовать.

Она закрыла верхнюю тетрадь.

— Хорошо. Прочтите.

— Всю?

— Вы хотели узнать, чем я занимаюсь.

— Я не ожидал, что ответ потребует нескольких вечеров.

— Можете отказаться.

— После сегодняшних вопросов это будет выглядеть как признание, что мне интереснее будущая жена, чем её настоящее занятие.

— Я не употребляла слов «будущая жена».

— Зато достаточно внимательно следили, как употребляю их я.

Анфиса слегка улыбнулась.

— Так вы прочтёте?

— Прочту.

— И скажете, где потеряли смысл.

— Боюсь, полей может не хватить.

— Возьмите отдельную бумагу.

— Где объяснение требуется раньше, где вывод не следует из приведённого, где читатель не понимает, почему подробность важна?

— Да.

— Ошибки в датах и старых изданиях я не найду.

— От вас этого не требуется.

— Тогда мы правильно разделили обязанности. Вы знаете книги. Я знаю, где человек перестаёт слушать.

— Читать.

— В данном случае — читать.

Она перевязала тетради лентой. Узел получился аккуратным и плоским, в отличие от моих упражнений с упаковкой мокасин. Потом передвинула рукопись на мою сторону стола.

Я положил ладонь на верхнюю обложку. По объёму чтение выглядело серьёзнее некоторых платных курсов, которые в прежней жизни обещали полностью изменить человека за три недели. Анфиса обещаний не давала. Она только требовала внимания.

— Когда вернуть? — спросил я.

— Когда прочтёте.

— Опасный срок. Некоторые книги при таких условиях остаются у знакомых до конца дружбы.

— Мы ещё не решили, друзья ли мы.

— Значит, рукопись поможет установить.

— Или помешает.

— Это тоже результат.

Парамон Ильич вернулся в гостиную. Он посмотрел на перевязанные тетради передо мной, затем на дочь.

— Что это?

— Моя работа о старых книгах, папенька. Алексей Николаевич прочтёт.

Хлудов перевёл взгляд на толщину рукописи.

— Зачем?

— Я попросила.

Такой ответ он понимал хуже просьбы о деньгах, но оспаривать не стал.

— Каталог забираете? — спросил он.

— Мне он понадобится завтра.

— Вот здесь, — Хлудов открыл книгу на отмеченной странице, — имя всё-таки нужно крупнее. Если человек известен.

— Записал.

— И цена рядом с товаром, а не внизу.

— Это тоже.

Он закрыл каталог и подвинул его ко мне. Я положил рукопись сверху. Вместе они образовали стопку, которую снова пришлось держать двумя руками.

Анфиса проводила меня до двери гостиной.

— Алексей Николаевич.

— Слушаю.

— Не хвалите то, чего не поняли.

— А то, что пойму?

— Сначала задайте вопрос.

— Это значительно увеличит срок чтения.

— Вы сами сказали, что хороший вопрос тоже результат.

— Начинаю сожалеть, что сообщил вам столько полезных мыслей.

— Я предупреждала: у меня хорошая память.

Я поклонился и взял книги. Американский каталог лежал снизу, рукопись Анфисы — сверху. Каталог я уже показывал работникам и Хлудову, объяснял по нему свободные поля, заголовки и цену. С рукописью подобная уверенность не годилась. Её предстояло действительно прочесть.

* * *

Обратная дорога заняла больше времени, чем путь к Хлудовым. Каталог и рукопись приходилось удерживать обеими руками, поэтому на каждом повороте я сначала спасал верхнюю тетрадь, потом нижнюю книгу и лишь после этого заботился о собственном равновесии. Извозчик дважды оглядывался, словно ожидал, что пассажир, добровольно нагрузившийся таким количеством бумаги в воскресенье, должен либо принадлежать к учёному сословию, либо быть наказан за какой-нибудь проступок.

К дому я подъехал под вечер. Двор стоял пустой, дверь типографии была заперта. После рабочих дней тишина в мастерской ощущалась особенно ясно: не звенели литеры, не двигался пресс, Климов не объяснял кому-нибудь разницу между возможным и обещанным. За стеной находилась вся моя деловая жизнь, но воскресный порядок позволял ей хотя бы один вечер обойтись без хозяина.

Я внёс книги в кабинет и положил их на стол. Американский каталог сразу занял привычное место возле чернильницы. Рукопись Анфисы осталась сверху, перевязанная узкой лентой. При свете одной свечи тетради выглядели ещё толще, чем в гостиной Хлудовых.

Я развязал ленту и поднял первую страницу. Почерк был красивый, поля — заполнены пометками, между строк стояли небольшие вставки. Уже по первым листам было видно, что Анфиса не просто переписала сведения из отцовской описи. Она сравнивала записи, отмечала сомнения, возвращалась к прежним выводам и исправляла их. Для чтения требовались время, внимание и хотя бы минимальное знакомство с предметом. Из трёх условий у меня имелось только первое, да и то в ограниченном количестве.

Завтра открывалась мастерская. Нужно было поговорить с Климовым о двух вариантах образцов и решить, кому из прежних заказчиков Михаила следует нанести первый визит, чтобы показать работникам своё рвение. Если начать чтение рукописи сейчас, я либо просижу над ней половину ночи, либо прочту несколько страниц и утром буду помнить только то, что на полях встречалось много вопросов.

Я снова перевязал тетради.

— До вас очередь тоже дойдёт, Анфиса Парамоновна, — сказал я.

Рукопись не выразила сомнения. В отличие от автора, она вообще оказалась удобным собеседником.

Я открыл нижний ящик письменного стола. В нём лежали чистые листы, несколько пустых папок и сложенный список вопросов о приемлемом браке. Список я передвинул глубже, рукопись положил сверху, чтобы не пришлось разыскивать её под счетами и хозяйственными записями. Лента не позволяла листам разойтись. Я