Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

закрыл ящик и проверил, свободно ли он выдвигается. Теперь на столе остался только каталог. Его я тоже убрал, но уже на полку: завтра он мог понадобиться в конторе. Вечер всё ещё был свободен.

Я достал из шкафа дневниковые тетради Алексея. Записи в каждой начинались без объяснений, обрывались на половине мысли, продолжались через несколько недель с именем, уже не нуждавшимся для автора в представлении. Почерк менялся от страницы к странице: в одних местах буквы стояли раздельно, в других строка превращалась в длинное движение пера, где слово можно было угадать лишь по соседним словам.

Морская вода добавила собственную редакцию. Края листов покоробились, несколько страниц слиплись, чернила местами расплылись. На одной стороне слово сохранялось целиком, на другой от него оставались первая буква и хвост последней. Алексей, вероятно, и без воды не предполагал, что однажды посторонний человек станет восстанавливать его жизнь по наклону пера и расстоянию между кляксами.

Я выбрал тетрадь, которую уже разбирал прежде. В ней находились записи, сделанные во времена отъезда из России. Именно отсюда я узнал о смерти родителей, продаже дома, земли и остального имущества. Несколько страниц между понятными фрагментами до сих пор оставались почти неразобранными.

Я положил рядом чистый лист и разделил его на две части. Слева записывал то, что удавалось прочесть буквально. Справа — нормальными словами, без сокращений и оборванных окончаний. Такой порядок не превращал меня в специалиста по старому почерку, зато не позволял через час принять собственную догадку за авторскую фразу.

Первые строки не дали ничего полезного. Алексей перечислял дорожные расходы, упоминал человека только по фамилии и жаловался на задержку каких-то бумаг. Фамилия уже встречалась раньше, но без пояснения. Я перенёс её на отдельный лист повторяющихся имён и продолжил.

Следующая страница была повреждена сильнее. Верхний угол размок и высох складкой, две строки слились. Пришлось держать лист под углом к свече и разбирать каждую букву отдельно. Несколько слов я прочитал неверно, зачеркнул и начал снова. Постепенно фраза сложилась.

Речь шла о родителях. Алексей называл себя поздним ребёнком. Он писал, что отец и мать обзавелись ребёнком уже не в молодости. Точных лет он не указал. Даты их рождения в этой записи тоже не было. Я перенёс первый факт на чистый лист: «Алексей считал себя поздним ребёнком».

Дальше почерк становился торопливее. Одно слово пришлось искать на соседней странице: автор употребил то же сокращение в более ясной строке. После этого смысл абзаца восстановился. Алексей сожалел, что родился так поздно. Считал, что, появись он у родителей раньше, их совет и поддержка оставались бы с ним дольше. Обоих он потерял к тому времени, когда собирался начать самостоятельную жизнь.

Я записал второй и третий факты: «Родители были уже немолоды при его рождении. Он полагал, что слишком рано лишился их поддержки». В записи не было рассказа об их смерти. Алексей упоминал её как уже известное самому себе обстоятельство. Не описывал ни болезнь, ни последние дни, ни похороны. Он писал о том, что пришлось решать после: имущество оставалось в России, дальнейшая жизнь не была устроена, советоваться стало не с кем.

Это совпадало с тем, что я разобрал прежде. После смерти родителей он продал дом, землю и остальное принадлежавшее ему имущество. Затем уехал в Америку. Денег или собственности, оставленных в России на случай возвращения, дневник не называл. На чистом листе появились ещё две строки: «После смерти родителей он сам распоряжался оставшимся имуществом. Он продал его перед отъездом в Америку».

Эти факты новыми не были, но теперь стояли рядом с причиной, которую Алексей называл сам. Отъезд следовал не только за продажей имущества. Он следовал за потерей людей, на чью поддержку Алексей привык рассчитывать. Я перечитал разобранный абзац ещё раз. Несколько слов оставались неясными. Одно могло означать «совет», другое — «помощь». Для общего смысла разница была небольшой, но я всё же поставил возле них вопросительные знаки. Если тот же оборот встретится на другой странице, формулировку можно будет уточнить.

Следующие две страницы содержали только дорожные записи. Алексей перечислял вещи, которые следовало уложить, упоминал бумаги на проданное имущество и человека, обещавшего помочь с расчётами. Имени помощника рядом не было. Потом шёл английский адрес и сумма, назначение которой я не смог определить. Я выписал адрес отдельно, сумму — рядом, не соединяя их между собой.

На последней читаемой строке вечера Алексей снова упоминал родителей. Он жалел, что они не увидят его самостоятельным. Ни Америку, ни будущее предприятие он в этой фразе не называл. Просто отмечал, что принимать решение теперь приходится одному. Я добавил последнюю строку: «Он хотел устроить самостоятельную жизнь после их смерти».

Получился короткий перечень. Без возраста родителей, без подробностей их болезни и без точной даты, когда решение об отъезде стало окончательным. Дневник сообщал только то, что Алексей считал важным в тот день.

Я не стал читать дальше. За вечер удалось разобрать меньше половины страницы, и рука уже дважды написала одно слово вместо другого. При таком состоянии любая следующая строка требовала бы утром отдельной проверки. Я вложил лист с расшифровкой между страницами тетради, но не в самое повреждённое место. Остальные записи сложил рядом и перевязал общей тесёмкой. Дневники вернулись в шкаф.

Глава 16

В понедельник типография возобновила работу. Я понял это ещё до того, как вышел в контору. В рабочей половине отодвинули тяжёлый засов, открылись ставни, затем несколько раз звякнул металл. Через стену доносились шаги, скрип передвигаемой кассы и ровный стук, назначение которого я пока не мог определить. Пресс молчал. Печатать было нечего, однако мастерская уже производила звуки предприятия, уверенного, что отсутствие заказов является временным недоразумением и должно быть устранено хозяином.

Хозяин сидел за столом и смотрел на имя князя Иллариона Петровича Неретинского. Я написал его на чистом листе, чтобы отделить человека от всего, что о нём говорили. Не помогло. Имя по-прежнему состояло главным образом из княжеского титула, хорошей репутации и уверенности окружающих, что дальнейшие объяснения излишни. Илларион Петрович был богат, независим, умён, вдов и интересовался книгами. Для одного человека набор получался почти неприлично удачным. Оставалось узнать, насколько он соответствует владельцу.

Хорошая репутация вообще была вещью полезной и не всегда подробной. Она позволяла рекомендовать человека, не объясняя, как он разговаривает с домашними, что делает, когда ему возражают, и способен ли выслушать чужую мысль, не ожидая благодарности за сам факт молчания. Человек мог исправно платить долги, подавать руку