Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

Естественно, потом бабушка накормила нас от души, всучив каждому из парней с собой по паре пирожков с капустой. Мы с Борькой проводили их до трамвая. Васька сказал, что проследит, чтобы «очкарик без проблем до дома добрался». Лёня жил теперь на Покровке, почти у самой окраины, ближе к Карасунам, а возвращался вечером с гитарой может стать проблемой, потому Татаринов решил его сопроводить. Им было почти по пути.

Утро воскресенья, второго ноября, началось со стука в калитку. Для дома, где ещё свежа была память о ночном обыске и аресте соседей, этот звук был весьма волнительным. Вернее, я сам стука не слышал, но бабушка всполошилась и запричитала, а я поспешил первым выйти навстречу тому, кто так настойчиво колотил в калитку.

Оказалось, ничего страшного. Участковый пришёл вместе с сотрудником военкомата, который принёс Борису повестку на осенний призыв 1952 года. Десятого ноября ему надлежало явиться на призывной пункт. В повестке было указано, что с собой нужно иметь документы, кружку, ложку и смену белья.

Получалось как нельзя удачно: концерт седьмого ноября Борис не пропустит. Хотя Радченко из выступления я тоже не вычеркнул. Зато мне пришла в голову ещё одна идея. Решил подать её как импровизацию.

Побегать мне, конечно, пришлось изрядно. Для сидящих в зале всё должно было выглядеть как сиюминутный порыв. На самом деле я всё заранее согласовывал и подписывал.

Потом репетировали с парнями новую песню, якобы тоже написанную Борисом. На сцене всё будет театрально и сентиментально, как Борис любит. Допоём «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз», зал ещё толком выдохнуть не успеет, и тут я сделаю шаг вперёд, к самому краю сцены, и обращусь к залу:

— Товарищи! Комсомольцы и жители Краснодара! Мой товарищ, автор этой песни Борис Белов, через три дня, десятого ноября, уходит в ряды Советской Армии — выполнять свой священный долг перед Родиной! И сегодня, прощаясь с нами, он дарит новую песню. Песню о советском солдате, которого ждут в каждом городе нашей великой страны!

И дальше грянем «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…»

Репетировать на сцене Дома офицеров нам не дали. Просто поставили в очередь и показали, за кем выходить. Ничего не могу сказать насчёт микрофонов — в смысле, ничего хорошего. Своих друзей я реально не слышал. Звук отчего-то казался мне тихим. Уж не знаю, пели мы кто в лес, кто по дрова или всё же попали в ноты. Главное — выступили, главное — песню Бориса услышали, и она точно уйдёт в массы. А у меня и документик о том, кто автор, имеется.

Секретарь комсомольской организации техникума долго тряс нам руки, выражая благодарность. Расхваливал и снова благодарил, уверяя, что наше выступление было лучшим. Хотя у меня на этот счёт имелись серьёзные сомнения.

Понедельник, десятое ноября, выдался на удивление тёплым. На перроне нового, сияющего свежим мрамором вокзала «Краснодар-1» яблоку негде было упасть. Провожали будущих солдат.

Эшелон подали на первый путь, и мы с Васькой буквально пробивали Борьке дорогу сквозь толпу. На учёбу в этот день, как говорится, забили.

В руках у Борьки была та самая семиструнка от дубинских пацанов, бережно обёрнутая в старое одеяло. Гитару пришлось отстаивать перед каким-то капитаном, который сначала заявил, что лишний багаж в вагон не положен. Боря достал один экземпляр документа с печатью техникума. Капитан долго изучал бумагу, явно не понимая, какое отношение авторство песни имеет к гитаре. Но раз стояла печать и подпись директора, спорить дальше не стал. Гитара осталась у друга.

— Давай! — подбодрил я Бориса.

Он развернул гитару и стал исполнять «Идёт солдат по городу».

Песня новая, её никто ещё не знал, но парни вокруг прислушивались.

Когда поезд тронулся, мы с Васькой, чуть не сорвав голоса, орали на весь перрон: «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…» — бежали за вагоном и слышали, как нам подпевали, наверное, все, кто был в вагоне с Борисом.

* * *

* Автор вместе с Борисом дописали другие куплеты

Глава 22

Во вторник утром меня подкараулил Леонид Радченко с вопросом, кому отдать гитару.

— Это тебе подарок — на день рождения или, вон, считай, на 7 ноября, — отмахнулся я.

Лёнька кивнул, но выражение его лица меня чем-то зацепило. Я поинтересовался, что случилось.

— Ты слышал, что арестовали профессора Гольдфельда? — спросил он.

Естественно, о таком профессоре я не знал и не слышал.

— Моисея Абрамовича, заведующего кафедрой кожных и венерических болезней мединститута. Вчера взяли. Самарин-старший с оперативниками прямо на лекции арестовал. Говорит, целую банду отравителей в халатах в мединституте накрыли. В Москве сейчас распутывают «дело врачей».

— Лёнь, тебя же это не коснётся, — осторожно заметил я. — Вы свою чашу горя уже испили.

— Испили, — согласился он и после паузы добавил: — Нужно тебя с мамой познакомить. У тебя рассуждения такие взрослые. Она сейчас так сильно переживает из-за всего происходящего.

— Приду, обязательно приду. Ты только скажи, когда будет удобно, — без раздумий согласился я.

Дома меня ждал сюрприз. Нагрянули без предупреждения мамины сёстры — тётя Шура и тётя Нюра. Приехали они, конечно же, «по-родственному», но телеграмму могли бы прислать.

Когда я вошёл в комнату, там стоял запах валерьянки. Мама сидела у стола, пряча заплаканные глаза, баба Лиза хмуро гремела посудой у печки. Вот это мне сразу не понравилось. За своих женщин я кого угодно порву. И эти родственницы зря маму обидели. Оставалось разобраться, в чём, собственно, дело.

Вначале я, конечно, вежливо поздоровался. Разобрался, где какая из тёток. Тётя Шура жила и работала в Молдавии, но приехала специально по поводу дома и сначала посетила сестру в Гаграх. Именно она написала в письме, что хочет за дом шестьдесят пять тысяч. Теперь и тётя Нюра решила, что назначенные ею первоначально тридцать пять тысяч — слишком мало.

— … Пойми ты, Нина, мы же не чужие люди! Пятьдесят тысяч за весь дом — это по-божески. Зато сразу хозяйкой станешь, никто вас отсюда не попрёт, — втирала тётя Шура.

Оказывается, они первым делом разузнали у мамы, откуда у нас средства. И раз суммы в шестьдесят пять тысяч у нас нет и не будет, остановились на пятидесяти.

Внутри меня стало закипать глухое бешенство. Пятьдесят тысяч! Они решили выгрести у мамы всё до последней копейки.

Внешне я этого, конечно, демонстрировать не стал. Напротив, улыбнулся самой счастливой улыбкой, на какую был способен,