Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

леса, которых давно не существовало, и несколько поколений местных обезьян, достаточно непохожих друг на друга, чтобы при сравнении через огромные промежутки времени я начал замечать изменения.

Самое раннее из более-менее ясных островных тел было легче нынешнего и ощущалось привычнее для древесной жизни. Руки казались относительно длиннее, корпус легче уходил вслед за ними, а на тонких ветвях я меньше задумывался о собственной массе. В последующих рождениях различия накапливались настолько медленно, что внутри одной жизни заметить их было бы невозможно, но сейчас, сравнивая нынешнее тело с тем далёким, я уже чувствовал разницу: грудная клетка, таз, распределение веса и способ удерживать корпус стали другими, а некоторые вертикальные положения давались заметно увереннее.

Человеческим тело от этого не становилось. Я мог выпрямиться, освободить руки возле надёжной опоры и пройти несколько шагов, но стоило попытаться продолжить движение привычной человеческой походкой, как очередное тело быстро напоминало, что его никто не проектировал под мои воспоминания.

Гораздо интереснее было другое. В первые известные мне рождения остров казался почти отдельным миром, где местные животные десятки и сотни тысяч лет варились в собственном наборе видов. Потом что-то начало меняться.

Ночной гость мог оказаться ещё одним таким изменением.

Лохматый сверху снова завозился, свесил руку и почти коснулся моей головы. Я ударил его по пальцам, он недовольно втянул руку обратно, после чего географию пришлось оставить до утра.

2

За миллионы лет у меня сложилась не только грубая карта мест, но и куда более полезная карта самих приматов. Большинство жизней проходило в Африке и Евразии, где меня таскало между разными группами и видами так часто, что огромный Старый Свет постепенно перестал быть набором совершенно случайных точек. Я по-прежнему не смог бы нарисовать точные береговые линии или показать каждую гору, зато уже неплохо представлял, где чаще встречались знакомые линии обезьян и насколько далеко успели расселиться человекообразные.

Южная Америка стояла особняком. Широконосые жили там давно, и несколько раз я действительно рождался среди них, однако на фоне тысяч афро-евразийских жизней такие случаи оставались редкостью. За общим приматным устройством быстро обнаруживалась другая история: иные пропорции, строение носа, движения, хвосты у некоторых форм. Это был отдельный мир, не входивший в тот огромный афро-евразийский ареал, внутри которого проходила почти вся моя длинная биография.

Почему сознание иногда всё-таки оказывалось там, я понятия не имел. Ещё хуже дело обстояло с несколькими воспоминаниями, которые вообще не удавалось пристроить к приматам. Дважды мне будто бы довелось пожить каким-то свинообразным зверем: от одного тела сохранилось ощущение тяжёлой морды, постоянно работающей возле земли, от другого — непривычный бег и совсем иная посадка корпуса. Ещё один древний обрывок относился к хищнику, который двигался мягко, ориентировался по запахам куда сильнее любой обезьяны и управлял когтями на передних лапах так естественно, словно никаких пальцев у меня никогда не было.

Всё это могло действительно случиться, а могло оказаться старыми снами, смешавшимися с настоящими воспоминаниями. Память за миллионы лет не стала идеальной, поэтому строить теорию на трёх туманных эпизодах я давно перестал.

С нынешним телом никаких подобных загадок не возникало. Я снова был человекообразной обезьяной весом примерно в тридцать с небольшим килограммов, достаточно крупной, чтобы тонкие ветви приходилось оценивать заранее. Длинные руки хорошо работали на деревьях, стопы уверенно участвовали в хвате, а корпус можно было удерживать почти вертикально, если рядом имелась надёжная опора.

На острове ему жилось неплохо. В низинах долго стояла вода, по краям влажных участков густо росли папоротники и кустарник, выше почва становилась суше, а крупные деревья позволяли переходить между кормовыми местами почти не спускаясь на землю. Плоды разных растений созревали не одновременно, листья и молодые побеги оставались доступны дольше, поэтому настоящего голода нынешняя группа почти не знала.

Опыты с посадками к этому времени я проводил уже много раз и давно избавился от желания заниматься ими при каждой возможности. В одних жизнях переносил съедобные растения ближе к воде, в других разбрасывал семена возле постоянных кормовых мест, пробовал разные почвы, влажность, затенение и сроки. Иногда получалось удивительно хорошо, иногда не всходило вообще ничего, а несколько раз выросшее уничтожали животные раньше, чем я успевал понять, насколько удачно выбрал место.

Главное за эти опыты я усвоил давно: заниматься подобной вознёй имеет смысл только тогда, когда полученная еда кому-нибудь действительно нужна.

Здесь еды хватало вокруг. Местная родня могла проснуться, найти ближайшее плодоносящее дерево, набить живот, потом перейти к следующему и вообще не задумываться о том, что будет расти через несколько месяцев. Убеждать их таскать семена, ковырять землю и следить за молодыми растениями ради будущей пищи означало предлагать голодному человеку сначала открыть огород, когда рядом уже стоит накрытый стол.

Я тоже не собирался работать просто ради самого процесса.

Каменные молотки и простые палки давно перестали быть отдельным событием. В одних группах такие приёмы исчезали, в других появлялись снова, иногда мне приходилось начинать почти с нуля, а порой молодые уже сами выбирали подходящие ударники для твёрдой пищи. Здесь Лохматый однажды принёс плотный плод к плоской каменной поверхности, дважды безрезультатно ударил слишком лёгким булыжником, выбрал другой — тяжелее и округлее — и справился без моей помощи. Я только подвинулся, чтобы летящая скорлупа не попала мне в морду.

С жестами произошло примерно то же. К нынешней эпохе общение давно не сводилось к одиночному движению руки: значение зависело от взгляда, положения тела, расстояния и того, что происходило непосредственно перед этим. Хриплой обычно хватало короткого движения и поворота головы, чтобы освободить себе путь по ветви; Лохматый, если хотел груминга, сначала подсаживался ближе, потом разворачивал плечо, а при полном отсутствии реакции мог взять мою кисть и потянуть туда, где чесалось.

Особенно усердно всё копировал Белый — подросток со светлой шерстью на груди, который обожал воспроизводить начало чужого действия и далеко не всегда понимал, чем оно должно закончиться. Однажды он увидел, как я расковыривал палкой размякшую древесину в поисках личинок, после чего два дня таскал собственный сучок и совал его во все подходящие щели, хотя ни одной личинки так и не нашёл. В другой раз повторил манеру Лохматого трясти ветку на небольшого свинообразного зверя, но выбрал именно ту опору, на которой сидел сам, и едва не свалился вместе с ней.

Хриплая долго смотрела на него сверху, потом спокойно вернулась к еде. Даже без слов её мнение было совершенно понятно.

Через несколько дней Белый обнаружил в густой развилке невысокого дерева птичье гнездо.