Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Получившаяся конструкция была грубой и местами неприятно давила, зато голень перестала свободно смещаться при каждом движении корпуса.

Настоящая проблема обнаружилась вечером, когда группа начала уходить к привычным ночным деревьям. До ближайшего ствола я ещё смог доползти, а затем почти исключительно руками и правой ногой поднялся на широкую развилку. Следовать дальше через лес было уже невозможно.

Хриплая какое-то время сидела выше и смотрела на мои попытки, но после очередного далёкого крика ушла за остальными. Лохматый исчез чуть позже, а Белый задержался дольше всех и всё-таки последовал за группой, когда голоса стали уходить дальше.

Оставшись один, я впервые по-настоящему испугался не медведя, а последствий собственного прыжка. Подобные истории я видел слишком часто: взрослый перестаёт поспевать, группа уходит за пищей, после чего травма сама решает, сколько ещё продлится жизнь.

Ночь прошла плохо. Левая нога болела при каждом случайном движении, правая пульсировала, снизу постепенно усиливался запах мёртвого зверя, а любой шорох заставлял проверять, не пришёл ли к туше кто-нибудь ещё. К рассвету я несколько раз просыпался от жажды и уже прикидывал, хватит ли сил спуститься к воде, когда плеча коснулась чужая рука.

Рядом сидела Хриплая и ела плод. Возвращалась она явно не ради того, чтобы кормить меня: когда я протянул руку, самка отвернулась и продолжила жевать. Только после второй, более настойчивой просьбы позволила отломить небольшой кусок и сразу прижала остаток к груди.

Пока я ел, из леса стали доноситься знакомые голоса. Группа кормилась совсем недалеко, а значит, Хриплая либо вернулась проверить меня, либо просто включила моё дерево в обычный утренний маршрут. Любая из этих причин давала шанс прожить ещё хотя бы день.

К середине дня тушу медведя нашли птицы. Сначала одна крупная птица долго ходила вокруг, не решаясь приблизиться, потом к ней присоединились ещё две. Они начали с морды и повреждённого при падении бока, вскоре разодрав кожу достаточно широко, чтобы снизу постоянно доносились удары клювов.

Родня наблюдала за ними внимательнее, чем прежде за самой тушей. Лохматый спустился первым, прогнал ближайшую птицу и долго нюхал открытый участок на боку медведя. Потом зацепил зубами небольшую полоску мяса, оторвал и принялся жевать. Жевал он заметно дольше обычной пищи, всё-таки проглотил, но за вторым куском не потянулся.

Белый попробовал следом, несколько раз пережевал маленький кусок и выплюнул. Молодая самка, спустившаяся вслед за ним, свой проглотила, однако тоже сразу отошла. Хриплая к туше не приблизилась, как и большинство остальных; через некоторое время птицы вернулись и снова заняли медведя без всякой конкуренции со стороны родни.

7

Первые дни показали, что обезьяний уход за раненым заметно отличается от того, чего хотелось бы пациенту. Хриплая действительно появлялась чаще остальных, однако делилась только после того, как наедалась сама. Лохматый дважды спускался за плодами, на которые я показывал, и оба раза большую часть съедал по дороге. Белый однажды явился с длинной веткой, торжественно положил её рядом с моей шиной и начал засовывать конец под перевязку; пришлось прогнать помощника, пока один перелом не превратился в два.

На третий день группа ушла дальше обычного. Сначала голоса ещё слышались между деревьями, потом исчезли, и до самого вечера никто не вернулся. К воде пришлось спускаться самостоятельно, тратя на каждый участок столько сил, что после возвращения я долго лежал на ветви и не мог даже заняться шерстью вокруг раны.

Ночью под деревом появились те самые мелкие свинообразные, которых раньше никто из нас не воспринимал всерьёз. Они фыркали внизу и шуршали листьями, а я лежал наверху с двумя повреждёнными ногами и впервые оценивал их совсем иначе. Даже безобидный зверь становится убедительнее, когда не можешь нормально уйти.

Хриплая появилась только утром. В руках у неё было два небольших плода; один она съела сама, второй долго держала, пока я не попросил, после чего позволила забрать почти половину. Лохматый пришёл следом и уселся достаточно близко, чтобы я начал чесать ему плечо. Возможно, именно это удерживало его возле меня дольше еды: молодой не собирался превращаться в сиделку, зато быстро оценил преимущества родственника, который почти всегда доступен для груминга.

Постепенно вокруг моей неподвижности сложился распорядок, которого никто специально не создавал. Пищи на острове хватало, поэтому группе не требовалось ежедневно уходить на большие расстояния; Хриплая возвращалась несколько раз за день, Лохматый научился после указания приносить часть найденной еды, а Белый продолжал копировать увиденное и временами приносил то плод, то совершенно бесполезный предмет.

Однажды Лохматый вернулся без плодов. В сжатой ладони у него шевелилось несколько толстых дождевых червей; судя по мокрой земле на пальцах, он только что вытащил их из размокшей почвы возле низины. Молодой положил добычу рядом со мной и остался сидеть, наблюдая, что я с ней сделаю.

Я стряхнул с первого червя налипшую землю и съел. Потом второго. С каждым миллионом лет черви становились всё вкуснее. Оставшихся я доел без колебаний, после чего Лохматый потерял интерес к происходящему и полез обратно к группе.

Некоторые взрослые мной вообще не интересовались. Сухая ничего не приносила, шины не касалась и продолжала выбирать кормовые участки так же, как до моей травмы. Несколько раз её маршрут проходил неподалёку, и группа задерживалась здесь ещё на день, но я не знал, учитывала ли старая самка моё состояние или просто лучше остальных помнила, где сейчас есть еда.

Зато поведение Хриплой и Лохматого менялось заметно. Самка иногда подходила с остатком пищи и садилась рядом прежде, чем я успевал просить. Молодому при смене шины хватало одного жеста, чтобы удерживать ветку, а в следующий раз Хриплая сама прижала свободный конец к голени, пока я затягивал растительную полосу.

Раньше для этого приходилось ловить её кисть и удерживать на нужном месте. Теперь она дождалась, пока я закончу, и только после этого отпустила ветку.

8

Левая нога заживала медленно, но постепенно становилось понятно, что кость хотя бы не собирается убивать меня сама. Отёк уменьшился, боль в покое стала слабее, а через несколько недель я осторожно поставил стопу на землю и перенёс часть веса.

Слишком хотелось сразу попробовать пройти, поэтому пришлось заставить себя сесть обратно. После прежних травм я уже знал, как легко испортить недели заживления одной попыткой доказать собственному телу, что оно обязано восстановиться быстрее.

Правую ногу к этому времени начинало распирать.

Поначалу я не видел в этом