Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

Он скривился.

— В Союзе за химеру дают медяки, а в Империи — золото. Выгодный бизнес, мать его. Меня перевезли через границу как тюк с тряпьём и выставили на первом же рынке.

— И этим рынком оказалось Рубежное.

— Угу. Город, где Засыпкин сидит магистратом, — Сизый хмыкнул без тени веселья. — Охренеть какое совпадение, правда? Иногда мне кажется, что у вселенной очень паршивое чувство юмора.

Он оскалился.

— Лысый сразу меня узнал и обосрался от страха, потому что я знаю слишком много. Имена, места, маршруты. Где ловят, как везут, кому продают.

Он посмотрел на меня, и в жёлтых глазах горел огонь.

— Поэтому он так хотел меня выкупить. Не для работы, а чтобы заткнуть навсегда.

Я молчал, переваривая услышанное. Потом поднял руку и подозвал служанку.

— Ещё два кувшина.

Сизый смотрел на меня с прищуром.

— И чего ты собираешься с этим делать? С информацией? Со мной?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

— Пока не знаю, — ответил я честно. — Но точно не собираюсь затыкать тебе рот.

— А что тогда?

Служанка принесла вино. Я налил ему и себе, сделал глоток и посмотрел в жёлтые глаза, которые всё ещё ждали подвоха.

— Для начала мы с тобой напьёмся. А завтра будем думать.

Сизый фыркнул, но взял кружку.

— Хреновый план.

— Лучший из тех, что у меня есть.

Он помолчал, потом неожиданно хмыкнул — почти по-человечески.

— Ладно. Тогда за хреновые планы!

Мы чокнулись.

Через час мы были изрядно пьяны.

Марек и Соловей вернулись к нам где-то на середине второго кувшина. Судя по довольной роже Соловья и помаде на его воротнике, знакомство со служанкой прошло успешно. Марек выглядел всё так же невозмутимо, но глаза у него подозрительно блестели, а движения стали чуть более размашистыми, чем обычно.

— … и тогда я ему говорю: «Братан, это не твоя жена, это моя лошадь!» — Соловей захохотал так, что закашлялся и едва не опрокинул кувшин. — А он стоит, глазами хлопает, и у него такая рожа, будто я ему сообщил, что сам Император помер!

— Ты эту историю уже третий раз рассказываешь, — заметил Марек.

— И что? Она каждый раз становится лучше! Это классика, капитан. А классика не стареет.

Таверна вокруг нас жила своей жизнью. За соседним столом компания купцов горланила какую-то песню, в которой рифмовались слова «кабак» и «дурак». У стойки двое мужиков спорили о чём-то так яростно, что казалось — вот-вот подерутся. Служанки сновали между столами с подносами, ловко уворачиваясь от загребущих рук подвыпивших клиентов.

Сизый сидел рядом со мной, и его колючесть постепенно таяла под воздействием вина. Он всё ещё огрызался, но уже скорее по привычке, чем всерьёз. И где-то между третьим и четвёртым кувшином его понесло.

— Слушай, братан… — он наклонился ко мне, обдав запахом вина. Глаза были мутные, а речь слегка заплеталась. — Я тебе вот что скажу…

— Ну?

— Я… я ненавижу семечки.

Я моргнул.

— Чего?

— Семечки! — Сизый ткнул в меня когтем так, будто это было самое важное заявление в истории. — Все думают, что раз я голубь, то должен жрать семечки! «Ой, птичка, хочешь семечек?» — он передразнил писклявым голосом. — А я их терпеть не могу! Они застревают в клюве, потом полдня ковыряешься, выглядишь как идиот…

— Эм… нуууу… хорошо…

— И хлеб! — он стукнул кулаком по столу, расплескав вино. — Хлеб тоже бесит! «Голуби любят хлеб!» Да кто это вообще придумал⁈ Какой-то придурок кинул голубю крошку, голубь сожрал от безысходности, и всё — теперь это традиция на века! А я мясо люблю! Нормальное, сочное, с кровью! Но нет, все лезут со своими крошками…

Соловей уже давился от смеха, уткнувшись лицом в локоть. Марек прикрыл глаза рукой, но плечи у него подозрительно тряслись.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил я.

— Абсолютно! — Сизый снова стукнул по столу. — Это дискриминация! Притеснение! Голубофобия!

— Голубо… что?

— Фобия! Ненависть к голубям! Или страх! Или презрение! Не важно, как называется! — он махнул рукой и чуть не снёс кувшин со стола. — Важно, что вы все к нам относитесь как к летающим крысам! Думаете, мы тупые! А мы не тупые! Мы просто предпочитаем не тратить интеллект на разговоры с людьми!

— Так ты же сейчас с нами разговариваешь.

— Это потому что я пьяный! — Сизый снова ткнул в меня когтем. — Трезвый я бы тебе и слова не сказал!

— Врёшь. Ты и трезвый трещишь без умолку.

— Это другое! Это я вас оскорбляю! А сейчас я… я… — он замолчал, подбирая слово, и лицо у него стало очень сосредоточенным. — Я социализируюсь! Вот!

Соловей сполз под стол. Буквально. Я слышал, как он там хрюкает от смеха.

— Ладно, — сказал я. — Никаких семечек. Принято.

— И хлеба!

— И хлеба.

— И не называй меня птичкой!

— Договорились.

— И курицей!

— Само собой.

Сизый удовлетворённо кивнул и потянулся за кувшином. Промахнулся. Нахмурился, прицелился тщательнее и промахнулся снова. Кувшин стоял ровно там, где стоял, а его когти скребли по пустому столу сантиметрах в десяти левее.

— Он движется, — сообщил Сизый с абсолютной уверенностью. — Я вижу. Хитрая человеческая посуда.

Марек молча подвинул кувшин ему под руку. Сизый ухватил его с третьей попытки и посмотрел на капитана с подозрением.

— Я бы и сам справился.

— Конечно.

— Это просто вино на моторику влияет. У химер метаболизм другой.

— Разумеется.

— Не поддакивай мне! Ненавижу, когда поддакивают!

Он налил себе, щедро оросив стол вином, отхлебнул и уставился в кружку с видом философа, постигающего тайны бытия.

— Нормальное пойло, — изрёк он после долгой паузы. — Для человеческой бурды — вполне сносно.

— Рад, что одобряешь.

— Не льсти себе. Я не одобряю. Мне просто не противно. Это принципиально разные вещи, — он поднял коготь, акцентируя мысль. — Вот смотри. «Не противно» — это нейтрально. «Одобряю» — это позитивно. Между ними огромная пропасть. Философская, можно сказать, пропасть.

— Ты философ, оказывается?

— Я много чего оказывается, — Сизый важно кивнул и чуть не клюнул носом в стол. Выпрямился с достоинством, которое выглядело бы убедительнее, если бы он не икнул сразу после этого. — Просто не всем дано оценить глубину моей личности.

Соловей заржал так, что поперхнулся вином.

Я покачал головой и допил свою кружку. В голове приятно шумело, мир слегка покачивался, и всё казалось каким-то… правильным. Странная компания в паршивой таверне на краю империи, и мне было хорошо. Давно такого не испытывал.

И тут какой-то мужик с соседнего стола, который и так весь вечер косился в нашу сторону, наконец набрался храбрости. Или допился до нужной кондиции. Встал, покачнулся и направился к нам, расталкивая стулья.